Есть здания, которые хранят секреты. Есть здания, которые хранят свет. А есть такие, которые спрятали свет от самих себя — и прожили так семьдесят лет. Дом радио на углу Итальянской и Малой Садовой — именно такой. Под его крышей, зашитые жестью в годы войны, молчали шесть стеклянных зенитных фонарей — окна в небо, которые братья Косяковы задумали в 1912 году, чтобы солнце само входило в здание сверху. Семь десятилетий они стояли слепые, закрытые, забытые. А теперь их расшифровывают, очищают и возвращают к жизни — и вместе с ними в здание возвращается то, чего ему не хватало всё это время: естественный свет.
Глава первая. Здание, которое никогда не было собой
Начнём с парадокса. Дом радио был построен для одного, использовался для другого, а стал третьим — и ни разу не побывал первым. Братья Василий, Владимир и Георгий Косяковы проектировали его для Санкт-Петербургского Благородного собрания — элитарного клуба, который с 1858 года не имел собственного помещения и кочевал по чужим домам. Когда в 1911 году купец Сергей Яковлевич Васильев продал участок на углу Екатерининской (ныне Малая Садова́я) и Ильинской (ныне Итальянской) улиц, Благородное собрание наконец-то получило землю. Был объявлен архитектурный конкурс, на который подали 34 проекта — и ни один не подошёл. Тогда строительство доверили братьям Косяковым, которые к тому времени были, мягко говоря, не последними людьми в петербургской архитектуре.
Василий Косяков строил Морской Никольский собор в Кронштадте — самый большой морской храм в России. Георгий Косяков проектировал Морскую библиотеку там же — единственное его самостоятельное произведение, и притом безупречное. Владимир Косяков занимался инженерными и промышленными постройками. Вместе они построили здание в стиле неоклассицизма — с полуколоннами, глубокими арками, широкой лоджией и строгими линиями, в которых «соединились благородство, целесообразность и изящная простота», как писала газета «Зодчий» ещё до завершения строительства.
В 1914 году строительство почти закончили. На фасаде повесили надпись «Дом Петроградского благородного собрания». А потом началась война — и собрание так и не собралось. 6 декабря 1914 года в здании открылся лазарет японского отряда Красного Креста: четыре врача, семь сестёр милосердия и два фармацевта из Японии, которые привезли с собой рентгеновский аппарат и тридцать тонн медикаментов. Из пятисот раненых они спасли практически всех — умерло шестеро. Японцы ушли, госпиталь стал российским и работал до 1917 года. Потом — Пролеткульт, который «замирал, холодел, пустел», по воспоминаниям участника Александра Мгеброва. Потом — кинотеатр «Колосс». И только в 1933 году здание отдали Ленинградскому радио — и оно наконец-то нашло своё призвание, пусть и не то, для которого было построено.
Здание стояло на углу двух улиц, как человек, который пришёл не на ту вечеринку и стоит в углу, не зная, куда деть руки. Оно было построено для балов, карточных игр и театральных представлений — а вместо этого в нём резали ноги, крутили кино и говорили в микрофон. Стены, рассчитанные на шёлк и бархат, увидели бинты и гипс. Лепнина, предназначенная для восторженных взглядов дам, получила взрывную волну и осколки. Но здание стояло. Оно стояло, потому что было построено железобетонными — Косяковы, которые умели строить морские соборы, знали, что такое прочность. И когда в 1942 году снаряд прошёл сквозь все шесть этажей и застрял на первом, не разорвавшись, — здание даже не покачнулось. Оно стояло. Как стояло всегда. Как будет стоять.
Глава вторая. Фонари: окна, которые смотрели вверх
Зенитные фонари — это окна в крыше. Простая идея, но в начале XX века — передовая. Эффективность верхнего освещения в два-два с половиной раза выше, чем у боковых окон той же площади: свет падает сверху, равномерно, без теней, без бликов. Братья Косяковы, проектировавшие здание для клуба с театральным залом, фойе, гостиными и столовыми, поставили на крыше шесть стеклянных фонарей размером три на три метра каждый. Шесть квадратов стекла в крыше — шесть окон в небо, через которые солнечный свет входил в верхние этажи и распределялся по интерьерам, как вино по бокалам: мягко, равномерно, без резкости.
Естественное освещение через крышу — приём не новый. Римляне делали отверстия в крышах для имплювия — внутреннего бассейна, в который стекала дождевая вода. В средневековых соборах — витражи в верхних ярусах, которые не только освещали, но и красили свет в цвета, от которых прихожане замирали. В XIX веке — стеклянные купола на вокзалах, в пассажах, в музеях. Промышленная революция сделала стекло и металл дешёвыми, и зенитные фонари пошли в фабричные и заводские помещения: верхний свет был идеален для цеха, где нужны были равномерная освещённость и отсутствие теней от станков.
Но Косяковы ставили фонари не на фабрику, а на клуб. И в этом — их тонкое понимание того, как свет работает в помещении, предназначенном для людей. Театральный зал Благородного собрания имел зеркальный свод — конструкцию, которая сама по себе направляет звук и свет. Фонари сверху заливали свод светом, и тот отражался вниз, мягкий, рассеянный, flattering — как говорят про свет, который делает лицо красивее. Боковые окна дали бы резкие тени и контрасты. Верхний свет давал ровный, тёплый, обволакивающий — тот самый, который можно увидеть в галерее Герцога Альбы в Мадриде или в читальном зале Библиотеки Конгресса в Вашингтоне. Косяковы, вероятно, не знали этих зданий — но они знали принцип: свет сверху — лучший свет.
Когда солнце стояло в зените — а в Петербурге это бывает нечасто и ненадолго, но бывает, — шесть квадратов света ложились на пол верхних этажей, как шесть страниц из раскрытой книги. Сначала — яркие, золотые, с чёткими краями. Потом — мягче, по мере того как солнце двигалось и свет проходил через стекло под углом. Потом — серые, когда набегала туча. Потом — снова золотые. И так весь день: шесть пульсирующих пятен света, которые двигались по стенам и полу, как шесть кошек, которые гуляют сами по себе. Внизу, в театральном зале, свет доходил уже рассеянным — после отражения от свода и стен — и ложился на бархат кресел и на паркет так, что кресла казались пурпурнее, а паркет — теплее. Это был свет, который не просто освещал — он украшал. Он работал, как лепнина, как роспись, как зеркало. Он был частью интерьера — и когда его не стало, интерьер стал другим. Не хуже — но другой. Как лицо без улыбки: всё на месте, но чего-то не хватает.
Глава третья. Война: когда окна закрыли
В 1941 году началась война, и окна в небо пришлось закрыть. Не по капризу, не по недосмотру — по необходимости. Стеклянные фонари на крыше — это уязвимость. Зажигательная бомба, попавшая в стеклянную крышу, — пожар. Осколочный снаряд, пробивший стекло, — осколки на головы. Свет — это хорошо, но свет в крыше — это дыра в крыше, а дыра в крыше во время бомбардировки — это не повод для архитектурных восторгов.
Фонари зашили металлом. Листы железа легли на стеклянные рамы — и свет погас. Шесть окон в небо закрылись, как шесть глаз, которые зажмурились. Здание, которое было построено для того, чтобы впускать свет, превратилось в здание, которое от света пряталось. И это было правильно — потому что в том здании, в той темноте, под теми зашитыми фонарями, работало нечто более важное, чем солнечный луч.
Ленинградское радиовещание не прерывалось ни на один день блокады. Из Дома радио на Итальянской, 27 — из студий, которые раньше освещались солнцем сверху, а теперь — керосиновыми лампами и свечами — звучали голоса, которые держали город. Ольга Берггольц, поэтесса, которую потом назовут «Мадонной блокады», приходила в радиокомитет в октябре 1941 года — и оставалась до конца. «Я говорю с тобой под свист снарядов, угрюмым заревом озарена. Я говорю с тобой из Ленинграда, печальная страна…» — эти строки звучали из громкоговорителей, которые стояли на улицах, и ленинградцы слушали их, замерев, потому что голос Берггольц был голосом самого города.
Метроном — 160–180 ударов в минуту при тревоге, 50–55 при отбое — тоже шёл из Дома радио. Инженер Георгий Дорофеев придумал способ преобразовать механические колебания маятника в электрические импульсы — без микрофона, прямо в эфир. Метроном стал пульсом города: пока он стучал — город был жив. «Нигде радио не значило так много, как в нашем городе в дни войны», — писала Берггольц.
Работники Дома радио жили на казарменном положении. Спали по очереди. Дежурили на крыше, хватая зажигательные бомбы щипцами и бросая их в вёдра с песком. Чернила замерзали — перешли на карандаши. «Стены излучали холод, люди работали в пальто, шубах, перчатках», — вспоминал начальник радиовещательного узла Пётр Палладин. В подвале оборудовали резервную студию — на случай, если основная выйдет из строя. Однажды снаряд пробил все этажи и застрял на первом, не разорвавшись. В другой раз были разрушены почти полностью пятая студия — откуда люди вышли за пару минут до попадания. Немцы внесли Дом радио в список объектов, подлежащих уничтожению, — он был обозначен красным крестом на карте сбитого немецкого лётчика. Но Дом радио стоял. Фонари были зашиты. Свет не шёл. Но звук шёл — и это было важнее.
Света не было. Шесть окон в небо были закрыты — железом, которое легло поверх стекла, как повязка поверх глаз. Студии, в которых раньше солнце лежало квадратами на полу, теперь освещались керосинками и тем, чтоcalled электричество, когда оно было, — а его часто не было. Но звук — звук был. Голос Берггольц шёл из темноты — из студии, где не было света, но было слово, и слово было светом. Не в библейском смысле, а в самом прямом, физическом: голос, который шёл из этого здания, был для ленинградцев светом — потому что он означал, что город жив, что кто-то говорит, что кто-то слышит, что кто-то — есть. Метроном стучал в темноте. Шестьдесят ударов в минуту — отбой. Сто восемьдесят — тревога. Стук шёл из здания с закрытыми глазами — из здания, которое спрятало свой свет от бомб и отдало свой голос людям. И когда через семьдесят лет эти глаза снова откроют — что они увидят? Другой город, другое небо, другой свет. Но то же здание. Те же стены. Тот же подвал, где была резервная студия. Те же перекрытия, которые держали железобетон Косяковых. И — те же фонари. Зашитые, закрытые, забытые, но — целые. Ждущие. Когда их откроют.
Глава четвёртая. Забвение: семьдесят лет темноты
После войны Дом радио отремонтировали — в 1948–1954 годах. Внутри было сделано множество переустройств под нужды радиоредакции. Студии переоборудовали, перегородки возвели, акустическую обработку навесили — перфорированные фанерные конструкции с асбестовым пух-шнуром, которые поглощали звук, но и без того уже поглощали свет. Зенитные фонари не открыли. Не потому что забыли — а потому что не до того было. Страна восстанавливалась, город зализывал раны, и вернуть солнечный свет в студию звукозаписи было не приоритетом. Студиям, вообще-то, солнечный свет и не особо нужен — скорее, наоборот: прямой свет мешает записи, создаёт перепады температуры, бликует на аппаратуре. Так что зашитые фонари оказались даже удобны — и их оставили. На десятилетия.
Проект приспособления помещений под студии выполнил Лазарь Хидекель — ученик Малевича, первый архитектор-супрематист в Советском Союзе. Его интерьеры не сохранились — были уничтожены при большой реконструкции 1947–1952 годов. Сохранился только барельеф с портретами трёх братьев Косяковых, обнаруженный под потолком Первой студии в 2026 году, с датой «1915» и подписью «Наталiя» — предположительно, имя лепщицы. До этого не сохранилось ни одного изображения младшего из братьев, Георгия. Барельеф — единственный. И он нашёлся под потолком, в темноте, в помещении, где раньше был свет сверху, а потом — не было.
Десятилетия шли. Студии работали. Оркестры репетировали. Шумел радиоэфир. Дом радио стал «сакральным храмом звука», как пишут в статьях — и это не преувеличение, а скорее констатация. Из этого здания вещали дикторы Антонина Васильева, Михаил Меланед, Давид Беккер — голоса, которые ленинградцы узнавали безошибочно. Здесь репетировали Эстрадно-симфонический оркестр имени Соловьёва-Седого, оркестр Михайловского театра, Симфонический оркестр, Детский хор телевидения и радио. Здесь, на первом этаже, работала «Открытая студия» Пятого канала — с большими окнами на улицу, мимо которых прохожие заглядывали внутрь. Но на верхних этажах — свет был искусственный. Электрический. Ламповый. А потом — люминесцентный. А потом — светодиодный. Но не солнечный. Солнце осталось за железом — за теми самыми листами, которые легли на фонари в 1941 году и не поднялись ни в 1945-м, ни в 1960-м, ни в 1990-м.
Если бы фонари могли говорить, они бы спросили: вы что, забыли? Но фонари — не люди, они не спрашивают. Они стоят. Семьдесят лет — для человека целая жизнь, для фонаря — пауза. Железо ржавело, стёкла (если они ещё были) пылились, рамы темнели. Но металл — тот самый металл, из которого Косяковы собрали фонари в 1912 году — держался. Он не расслаивался, не корродировал, не крошился. Он ждал. Как ждут люди, которые знают, что их время придёт. Не сегодня, не завтра — но придёт. И когда в 2024 году строители сняли кровлю и раскрыли зашитые фонари — металл был там. Ждал.
Глава пятая. Реставрация: Кузница Тора и инженерный конструктор
В апреле 2024 года Дом радио закрылся на реставрацию. Проект ведёт банк ВТБ в рамках программы «Культурная страна». Реставрацией занимаются «НИиПИ Спецреставрация» и «Специализированное строительное управление — 5». Автор концепции будущего пространства — архитектурное бюро «Цимайло Ляшенко и Партнёры». Архитектор проекта — Мария Шапченко, руководитель АРМ2. Завершение запланировано на конец 2026 года.
Первым делом вывезли двенадцать тысяч кубометров строительного мусора — это, для понимания, примерно два товарных вагона. Двенадцать тысяч кубов — объём, который накопился за десятилетия, когда каждый ремонт добавлял слой, каждую перепланировку — перегородку, каждое переоборудование — фанерную кабинку. Слои наслаивались, как геологические пласты: ниже — Косяковы 1912 года, выше — Хидекель 1930-х, выше — послевоенный ремонт 1948–1954, выше — советские студии 1960-х, выше — перестроечные перегородки 1990-х, выше — косметический ремонт musicAeterna 2019 года. Всё это сняли — и добрались до подлинного.
Реставрация зенитных фонарей — отдельная история. Фонари аккуратно демонтировали и перевезли в реставрационную мастерскую «Кузница Тор» — ту самую, что восстанавливала витражи особняка Веге на Октябрьской набережной, украшие парадных лестниц и чугунные ограды. Руководитель мастерской — Александр Аксёнов, человек, который относится к старинному металлу с нежностью, которую обычно приберегают для живых существ.
Первое впечатление от фонарей — размер. Три на три метра. Это не маленькое окошко — это окно размером со стену небольшой комнаты. И таких окон — шесть. Второе впечатление — состояние. «После полной расчистки нескольких застаревших слоёв краски мы видим однородный хорошо сохранившийся старинный металл высокого качества. Для нас это большая удача», — говорит Аксёнов. Причина сохранности — фонари находились под крышей, не под дождём и снегом, в отличие от оград и решёток, которые стоят под открытым небом и страдают. Под крышей металл консервируется — и через сто лет выходит из темноты почти таким же, каким вошёл.
Третье впечатление — инженерное восхищение. Фонари собраны без сварки. Детали соединяются механически — Т-образный профиль входит в профиль, и всё фиксируется кузнечными заклёпками. «Это настоящий инженерный конструктор, — говорит Аксёнов. — Если бы их делали позже, уже в советское время, то использовали бы электросварку и стандартный погонаж металла. А здесь всё собрано механически из специально изготовленного для этого профиля». Каждый элемент подогнан к соседнему, практически идеально повторяя контур. «Вставили элемент в элемент — и он стоит уже больше ста лет. Чтобы повторить некоторые решения сегодня, нам приходится использовать современные станки с числовым программным управлением».
Каждый фонарь весит около 200 килограммов. После установки армированного стекла масса конструкции приблизится к 350 килограммам. Стекло — армированное, безопасное: фонари находятся над людьми, и падение куска стекла с крыши — сценарий, который никто не хочет пережить. «Мы должны сделать работу так, чтобы они простояли ещё сто лет и ни у кого не возникло сомнений в их надёжности», — формулирует Аксёнов. При этом мастера стараются сохранить максимум исторического металла. Современные технологии помогают, но полностью заменить старые методы невозможно: металл начала XX века отличается по составу, и иногда приходится искать нестандартные решения — например, использовать специальные присадки, в том числе медные.
Александр Игоревич Аксёнов стоял перед разобранным фонарём — перед грудой металлических профилей, лежащих на верстаках, как кости допотопного животного, — и думал. Он думал о том, что человек, который сделал это в 1912 году, не знал слова «станок с числовым программным управлением». Он знал слово «молоток» и слово «напильник» и, вероятно, слово «чертёж». И с этим набором он собрал конструкцию, которая простояла сто лет, пережила революцию, блокаду, семь десятилетий забвения — и вышла из этого почти целой. Александр Игоревич взял в руки один из профилей — Т-образный, с заклёпками, тяжёлый, холодный — и подумал: вот он, металл, который не сдаётся. Который лежал в темноте семьдесят лет и не заржавел. Который был сделан руками человека, имя которого затерялось, и который пережил всех, кто его знал. И теперь он — Александр Игоревич — должен вернуть его на место. Не просто вернуть — сделать так, чтобы он работал. Чтобы через него шёл свет. Чтобы окно, которое закрыли в 1941-м, открылось в 2026-м. Восемьдесят пять лет темноты. И — свет. Он повертел профиль в руках, положил на верстак и сказал помощнику: «Маркируй. И не перепутай — тут каждый элемент на своём месте».
Глава шестая. Кровля: что было и что будет
Реставрация кровли Дома радио — не только фонари. Старую кровлю площадью 2,3 тысячи квадратных метров разобрали полностью: сняли покрытие, деревянный каркас и опоры. Прежние конструкции меняют на стальные, существующие металлические элементы укрепляют и покрывают защитой от огня. Реставрируют и усиливают исторические клёпаные фермы — те самые, что держали крышу с 1912 года. На время работ здание укрыли временной крышей — чтобы дождь и снег не повредили интерьеры.
Конструкция кровли — сложная. Мария Шапченко, архитектор проекта, объясняет: «При строительстве Благородного собрания активно использовался железобетон: из него выполнены обрамления проёмов, столбы, на которые опираются лестницы. Железобетонные пояса обустроены между этажами, часть стен также не кирпичные. Сводчатые конструкции полностью сделаны из бетона на подвесах металлической проволокой. Часть сводов — из металлической сетки с оштукатуриванием. Между слоями гипсовых штукатурок обнаружена вата — акустический и теплотехнический приём начала XX века».
Вата между слоями штукатурки — это, кстати, великолепная деталь. Косяковы не просто строили здание — они строили акустически грамотное здание. Вата поглощает звук, гипс рассеивает, железобетон держит. И фонари — они не только освещали, но и резонировали: стекло в крыше работает как мембрана, которая пропускает звук дождя. Каждая капля, падающая на стеклянный фонарь, — это стук, который проходит внутрь здания и становится частью его звукового ландшафта. Когда фонари зашили железом, этот звук исчез. Вместо мягкого стеклянного постукивания — глухое железное бряцание. Незаметно. Но — иначе.
Новые фонари будут не только светить — их можно будет открывать и закрывать по необходимости. «Это решение формирует гибкость для создания разных сценариев пространств Дома радио и воплощения идей резидентов», — объясняет Ольга Лаврентьева, партнёр бюро «Цимайло Ляшенко и Партнёры». Если в лектории идёт киносеанс — фонари закрываются, и зал погружается в темноту. Если проходит лекция — открываются, и солнце входит сверху. Если концерт — можно и так, и так: музыка при верхнем свете звучит иначе, чем в темноте, и Курентзис, вероятно, это знает.
Восстановленные фонари займут место в лектории и кинозале — помещениях, которые после реставрации станут частью публичной программы Дома радио. Здесь будут проходить лекции, кинопоказы, концерты камерной музыки. И через стеклянную крышу — впервые за восемьдесят с лишним лет — в эти залы войдёт солнечный свет.
Когда фонари откроют — а это произойдёт в конце 2026 года, — первый луч упадёт на пол лектория, и пол этот — отреставрированный, укреплённый, покрытый новым материалом, но стоящий на тех же железобетонных перекрытиях, что и в 1912 году, — примет его, как принимал когда-то. Луч будет тёплый, золотистый, с пылинками, которые кружатся в нём, как планеты в маленькой солнечной системе. И кто-нибудь — экскурсовод, посетитель, рабочий, музыкант — посмотрит вверх и увидит небо. Не потолок, не бетон, не металл — небо. Голубое или серое, с облаками или без, петербургское небо, которое бывает разным каждый час, но которое всегда — одно и то же. И этот человек подумает — или не подумает, а просто почувствует: вот оно. Вот зачем были построены эти фонари. Не для красоты — хотя и для красоты тоже. Не для инженерного прогресса — хотя и для него. А для того, чтобы человек, находящийся внутри здания, не забывал, что снаружи — небо. Что снаружи — мир. Что стены — не вечны, а небо — да.
Глава седьмая. musicAeterna: новый жилец, старый свет
В 2019 году Дом радио стал официальной резиденцией оркестра, хора и творческой лаборатории musicAeterna под руководством дирижёра Теодора Курентзиса. Греческий дирижёр, приехавший в Петербург в 1994 году учиться у Ильи Мусина, основал musicAeterna в 2004-м в Новосибирске. Потом был Пермь, потом — Петербург. Курентзис — человек, для которого звук и свет — явления одного порядка. Он известен тем, что работает со светом на концертах как с музыкальным инструментом: гасит, зажигает, направляет. «Звук света» — так называется один из его проектов, посвящённый Жану-Филиппу Рамо. Свет как звук. Звук как свет. И фонари, через которые свет входит в здание, — это для человека с таким мышлением не просто архитектурная деталь, а часть музыкальной партитуры.
Переезд musicAeterna в Дом радио вызвал споры. Часть петербуржцев была недовольна: из здания выселили детский хор, Губернаторский оркестр, театр Марины Ланды. Запустили петицию с требованием сохранить Дом радио как «место, где сплелись история, технология, творчество и сила духа». Но время показало, что musicAeterna — не захватчики, а продолжатели. Дом радио, который был построен для музыки, театра и собраний, снова стал местом музыки, театра и собраний. Просто музыка другая, театр другой, собрания другие. А здание — то же.
Курентзис, по воспоминаниям посетителей, выбирал цвет стен Дома радио сам — винный, индиго, серо-голубой. Тёплые, глубокие, не академические цвета — цвета, которые работают с верхним светом: когда солнце падает сверху на винную стену, стена оживает, становится объёмной, «дышащей». Если фонари будут открыты — а они будут — то свет, падающий на эти стены, создаст эффект, которого не даст никакое искусственное освещение: живой, меняющийся, непредсказуемый. Каждый час — другой. Каждый день — другой. Как и должно быть.
Он стоял в пустом зале — до реставрации, когда ещё были стены и потолок, но не было ничего другого. Зал был большой, с высокими потолками, и где-то наверху — он знал, но не видел — были фонари. Зашитые. Тёмные. Он закрыл глаза и подумал: вот — идеальный зал. Звук идёт от стен, отражается от свода, возвращается. Но чего-то не хватает. Чего? Света? Нет, свет — это техническое. Чего-то другого. Чего-то, что делает зал живым. Что делает его не помещением, а пространством. И он понял — или, скорее, почувствовал: неба. Неба не хватает. Зал, в котором нет неба, — это коробка. Зал, в котором есть небо, — это инструмент. И если открыть фонари — если сделать то, что не сделали семьдесят лет назад, — зал станет инструментом, на котором можно играть. Не только звуком, но и светом. И он решил: откроем.
Глава восьмая. Барельеф: Косяковы смотрят с потолка
В апреле 2026 года — в разгар реставрации — под потолком Первой студии обнаружили барельеф. Три мужских профиля, датированные 1915 годом. Подпись внизу: «Наталiя». Архитекторы проекта предполагают, что это — портреты братьев Косяковых, создателей здания. До этого не сохранилось ни одного изображения Георгия Косякова, младшего из братьев. Барельеф — если предположение верно — единственный.
«Обретение предполагаемого портрета создателей здания, оставивших в Санкт-Петербурге богатое архитектурное наследие, — событие большой ценности. Именно такие детали делают Дом радио по-настоящему живым памятником своей эпохи», — отметила Дарья Филиппова, старший вице-президент ВТБ.
Имя «Наталия» было значимым для семьи Косяковых: так звали их мать, а Владимир назвал так и свою дочь, которая потом стала художницей. Возможно, лепщица. Возможно — нет. Но барельеф есть, и он — на потолке, в том помещении, через которое когда-то шёл свет из фонарей. Три профиля смотрят вниз — на пол, на людей, на будущее, которое они не могли предвидеть. Три архитектора, которые построили здание, прожили в нём одну зиму (здание было закончено в 1914-м, а Косяковы умерли: Владимир в 1922-м, Георгий в 1925-м, Василий — позже), и смотрят теперь с потолка, как смотрят с неба: сверху, как фонари.
Если бы Косяковы знали, что будет дальше — что их здание для балов станет госпиталем, потом Пролеткультом, потом кинотеатром, потом радио, потом резиденцией греческого дирижёра, — они бы, наверное, не поверили. Или поверили — архитекторы люди фантазийные. Но они бы точно не поняли одного: зачем закрыли фонари? Зачем зашили окна, которые они поставили? Зачем закрыли свет, который они принесли? Косяковы строили не для тьмы — они строили для света. Не для войны — для мира. Не для молчания — для звука. И когда барельеф с их лицами нашли под потолком Первой студии — в той студии, где в блокаду работал метроном, где Берггольц читала стихи, где звук шёл в эфир вместо света, — это было как послание. От тех, кто построил, к тем, кто восстанавливает. Послание без слов, без текста, без инструкций — просто три профиля, смотрящие вниз. Как бы говорящие: мы тут. Мы видим. Мы ждём. Откройте.
Глава девятая. Будущее: что будет, когда откроют
После реставрации, которая завершится в конце 2026 года, Дом радио станет центром культуры и искусства — с концертными и репетиционными залами, лекториями, кинозалом, выставочным пространством, библиотекой-фонотекой, кафе. Первая студия — «сердце Дома радио» — станет многофункциональной площадкой для концертов и профессиональной звукозаписи, со складной бличерной системой кресел на 156 мест и мобильной сценой. Зенитные фонари будут освещать лекторий и кинозал — помещения, в которых люди будут сидеть, слушать, смотреть — и, между прочим, смотреть вверх, на небо, которое через сто двенадцать лет после постройки здания снова станет видимым изнутри.
Концепция «Цимайло Ляшенко и Партнёры» предусматривает, что фонари можно будет закрывать — для кинопоказов, концертов, перформансов, которым нужна темнота. Но в обычном режиме — открыты. Солнце входит сверху. Дождь стучит по стеклу. Снег ложится на рамы и тает. Облака проплывают — медленно, по-петербургски, с достоинством. И свет меняется — каждую минуту, каждый час, каждый день. Не так, как меняется искусственный свет — по щелчку выключателя. А так, как меняется мир: постепенно, незаметно, непредсказуемо.
Восстановление зенитных фонарей — это не архитектурная прихоть и не музейная реставрация. Это возвращение зданию его первоначальной функции: впускать свет. Дом радио был построен как здание со светом сверху — и семьдесят лет прожило без него. Теперь свет вернётся. И здание, которое никогда не было собой — которое было госпиталем, Пролеткультом, кинотеатром, радиостудией, резиденцией дирижёра, — наконец-то станет тем, чем задумывалось. Зданием с небом в крыше. Зданием, которое дышит.
Первый день. Первое утро. Фонари открыты — в первый раз за восемьдесят пять лет. Солнце — если оно есть, а в Петербурге в конце года его мало, но бывает — падает на пол лектория. Квадрат света. Три на три метра. Тёплый, золотой, с пылинками, которые кружатся. Кто-нибудь — экскурсовод, посетитель, уборщица — посмотрит на этот квадрат и подумает: вот оно. Вот ради чего всё. Не ради акустики, не ради лепнины, не ради железобетона. А вот ради этого — квадрата света на полу. Который был. Которого не было. Который снова есть.
Глава десятая. Свет и звук: как они связаны
Есть ещё одна вещь, которую нельзя не сказать. Дом радио — здание звука. Это не метафора, а факт: отсюда шло радиовещание, здесь работали студии звукозаписи, здесь репетировали оркестры. И зенитные фонари — окна в небо — не только источник света, но и элемент акустики. Стекло в крыше резонирует. Оно пропускает не только свет, но и звук: дождь, ветер, птицы, город. Внутри здания, через открытые фонари, слышно небо. Не громко — но слышно. Как слышно улицу через открытое окно: не отчётливо, но присутствие — есть.
Косяковы знали об этом? Вероятно, нет — не в терминах акустики, не в децибелах и реверберации. Но они знали, что здание с открытым верхом — живое здание. Здание, которое слышит мир. Здание, которое дышит. Вата между слоями штукатурки — акустический приём. Своды — акустическая конструкция. И фонари — акустические окна, через которые здание общается с тем, что снаружи.
Когда musicAeterna будет играть в Первой студии — а Первая студия проектируется как концертная площадка, — фонари можно будет открыть. И тогда звук оркестра смешается с звуком неба: шумом ветра, стуком дождя, криком чаек. Это будет не просто концерт — это будет диалог. Здание и небо. Звук и свет. Косяковы и Курентзис. 1912 и 2026.
Звук шёл от оркестра — вверх, к своду, и от свода — назад, к слушателям. Но через открытый фонарь — через стеклянное окно в крыше — часть звука уходила ещё выше, в небо, и терялась, и не возвращалась. И от этого звук в зале становился не громче и не тише — а глубже. Как будто у него появилось ещё одно измерение: не только вперёд-назад, не только вправо-влево, но и вверх-вниз. Звук, который уходил в небо, — это звук, который знал, что он не замкнут. Что стены — не граница. Что крыша — не конец. Что над крышей — небо, и небо тоже слышит. И это знание — не физическое, не акустическое, а какое-то другое, для которого нет слова — делало музыку другой. Не лучше — другой. Живой. Как здание, в котором она звучала. Живое здание, с открытыми глазами.
Заключение
Стеклянные фонари крыши Дома радио — это не просто архитектурная деталь. Это окна, через которые здание общалось с небом. Братья Косяковы поставили их в 1912 году, потому что верили: свет сверху — лучший свет. В 1941-м их закрыли — потому что свет сверху — это ещё и уязвимость. Семьдесят лет они стояли слепые, и здание привыкло к темноте — как привыкает человек к отсутствию того, что когда-то было естественным. Но металл не сдался. Стекло (то, что осталось) не рассыпалось. Конструкция, собранная без сварки, на заклёпках, из специально изготовленного Т-образного профиля, — простояла сто лет и вышла из темноты почти целой.
Теперь реставрация зенитных фонарей — это не восстановление функции. Это восстановление смысла. Здание, которое было построено для света, прожившее семьдесят лет без него, снова получит свой свет. И вместе со светом — небо. Вместе с небом — звук неба: дождь, ветер, чайки. Вместе со звуком — жизнь, которая входит сверху, через крышу, через шесть квадратов стекла, и ложится на пол тёплыми золотыми пятнами с пылинками, которые кружатся, как маленькие планеты в маленькой солнечной системе.
Восемьдесят пять лет темноты. И — свет. Как в первый день. Как в 1912 году, когда Косяковы поставили фонари и, может быть, стояли на крыше и смотрели вниз — на свет, который шёл через стекло в их новое здание. Они не знали, что будет дальше. Не знали о войне, о блокаде, о метрономе, о Берггольц, о Курентзисе. Они знали одно: здание должно быть со светом. Здание должно иметь небо в крыше. Здание должно дышать. И они были правы. Как правы все, кто строит для света. Даже если свет потом погаснет — он вернётся. Он всегда возвращается.