Представьте себе, что вы стоите на набережной Невы где-нибудь у Адмиралтейской верфи. Дело к вечеру, вода — как тёмное зеркало, в котором отражаются первые звёзды и жёлтые огни газовых фонарей. И вдруг откуда-то с середины реки, из сырой и тёплой мглы, раздаётся звук. Низкий, протяжный, басовитый. Он идёт по воде, отталкивается от гранитных стен, отползает в переулки, забирается в открытые форточки доходных домов и висит там, над спящими людьми, как чья-то невысказанная мысль. Это гудит пароход. И в этом гудке — весь Петербург: его сырость, его размах, его тревога и его обещание.
Дмитрий Сергеевич Лихачёв, чьи воспоминания о «Звуках Петербурга» для нас — что-то вроде партитуры утраченной симфонии, писал об этом прямо: «На Неве гудели пароходы». И добавлял важное уточнение: «но характерных для Волги криков в рупоры в Петербурге не было: очевидно, было запрещено». Вот оно, петербургское. Волга — кричит. Нева — молчит. Точнее, не молчит, а гудит. Сдержанно, на низких тонах, без истерики. Гудок парохода на Неве — это не окрик, а сообщение. Не «эй, я тут!», а «я знаю, что ты меня слышишь».
Сегодня мы разберёмся, как звучала главная река Петербурга в эпоху первого флота. Откуда взялись эти гудки. Кто их издавал. Почему одни пароходы пели басом, а другие — тенором. И почему ночью, когда гудок парохода долетает до Васильевского острова, «почему-то становится тревожно, точно перед расставанием».
Глава первая: Как всё начиналось — «Елизавета» и первый гудок на Неве
До 1815 года Нева была рекой тихой. Ну, насколько может быть тихой река, по которой снуют лодки, ялики, баржи, шхуны и буксиры. Но всё это — без пара. Всё это — на вёслах, на парусах, на мускульной силе. Звуковой ландшафт Невы той эпохи — это скрип вёсел, свист ветра в снастях, крики бурлаков, команды лоцманов, плеск воды, звон якорных цепей. И — тишина. Глубокая, натуральная, живая тишина, которая сегодня нам даже не снится.
А потом пришёл пар.
3 ноября 1815 года на заводе шотландского механика Чарльза Берда был спущен на воду первый русский пароход — «Елизавета», названный в честь императрицы. Это была обычная барка, на которую поставили паровую машину. Мощность — 16 лошадиных сил. Диаметр гребных колёс — 2,44 метра. Судно было настолько новым и настолько странным, что петербуржцы, пришедшие на набережную, крестились и в ужасе смотрели на это «судно с огненной машиной».
3 ноября в 6 часов 55 минут утра «Елизавета» отошла от пристани Бердова завода и поплыла вниз по Неве, в Кронштадт. Расстояние в 7 вёрст до того места, где обычно ставился маяк, пароход прошёл за 35 минут. Весь переход до Кронштадта занял 3 часа 15 минут. И всё это время над Невой стоял звук, которого здесь никогда прежде не слышали. Шипение пара. Грохот машины. Скрип колёс. И — гудок. Первый пароходный гудок на Неве.
Сам «Елизавета» гудком не гудела, скорее всего — паровые свистки на первых судах были скорее сигнальными, короткими, резкими. Но сам факт: над Невой впервые прозвучал голос пара. И река, которая до этого знала только голос ветра и голос человеческий, получила третий голос — механический.
А потом была демонстрация. 2 сентября 1815 года вдовствующая императрица Мария Фёдоровна и великая княгиня Анна Павловна катались на «стимботе» около получаса. При огромном стечении петербуржцев пароход плавал по Неве у Таврического дворца, заходил в ковш-бассейн в партерном саду. Представляете эту картину? Императрица на палубе, свита, толпа на берегу, и над всем этим — шипение пара, плеск колёс и, возможно, тот самый гудок. Гудок, который говорил: «Началось. Россия — морская держава. Россия — паровая держава. Россия — новая».
Глава вторая: Чем гудели пароходы — устройство, звук, характер
А теперь — техническая часть. Потому что чтобы понять, как звучали пароходные гудки на Неве, надо понять, чем они звучали.
Пароходный гудок — это, по сути, паровой свисток. Устройство простое: пар из котла под давлением подаётся в трубу, внутри которой находится металлическая пластина или кольцо. Пар, проходя через это сужение, создаёт вибрацию. Вибрация — звук. Высота звука зависит от размера и формы свистка. Громкость — от давления пара.
Самое интересное начинается с количества свистков. Пароходные свистки были в основном трёхголосыми — то есть состояли из трёх отдельных «колоколов», каждый из которых давал свою ноту. Это позволяло гудку «петь на разные лады». Представьте себе: три трубы разной длины и диаметра, каждая со своим звуком. Вместе — аккорд. Не гармонический, не музыкальный в привычном смысле, а промышленный. Гудок, который был слышен на мили, который «подавал предупредительные сигналы при маневрах, расхождении с другими судами, в неблагоприятных погодных условиях — например, в тумане».
Парфюмеры и акустики XIX века различали три типа пароходных «голосов»: «бас», «тенор» и «альт». «Бас» — низкий, мощный, раскатистый. Так гудели большие буксиры и океанские пароходы. «Тенор» — средний, звонкий, чуть резковатый. Так гудели пассажирские пароходы среднего размера. «Альт» — высокий, пронзительный. Так гудели маленькие пароходики Финляндского общества, которые ходили по Фонтанке и каналам.
И вот что важно: каждый пароход имел индивидуальный по звуку гудок“. Не по марке, не по типу, а именно по звуку. «По которому все узнавали — какой сегодня идёт пароход». То есть пароходный гудок на Неве — это не просто сигнал. Это голос. Это подпись. Это имя. Как голос человека: вы слышите его и знаете, кто это. Только вместо «Ах, это Анна Петровна идёт» — «Ах, это „Петр“ идёт» или «Ах, это „Павел“ идёт».
Лихачёв вспоминал: «На Неве гудели пароходы, но характерных для Волги криков в рупоры в Петербурге не было». На Волге капитан кричал в рупор: «Эй, на берегу! Принимай чалку!». В Петербурге — гудели. И в этом гудке не было ни суеты, ни крика. Было достоинство. Была сдержанность. Был характер.
Глава третья: Кто именно гудел — пароходные общества и их «голоса»
К концу XIX века Нева была уже не просто рекой, а транспортной артерией. По ней ходили десятки пароходов, принадлежавших разным обществам. И у каждого общества был свой стиль, свой маршрут, свой голос.
Финляндское пароходное общество — самое известное и, пожалуй, самое любимое петербуржцами. Его пароходики ходили по Неве, по Фонтанке, по каналам, а с 1880 года — в Петергоф. Это были маленькие суда «с открытыми машинами». «Виден был кочегар». Их гудки были высокими, чуть наивными, «альтовыми». Они не пугали, а приглашали. Садись, поехали. В Петергоф. К фонтанам. К морю.
Лихачёв писал: «По Фонтанке ходили маленькие пароходики Финляндского пароходного общества с открытыми машинами. Виден был кочегар. Тут и свист, и шипение пара, и команды капитана». Вот оно. «Тут и свист, и шипение пара, и команды капитана». Это был полный звуковой набор маленького парохода: свисток (высокий, резкий), шипение пара (постоянное, фоновое), команды капитана (человеческий голос). Всё это — на фоне плеска воды и цоканья копыт по набережной.
А ещё были буксиры. Эти — самые большие, самые мощные, самые низкоголосые. Их гудки — «басы». Они гнулись под мостами, «кланялись мостам трубами» — «под мостом трубы полагалось наклонять к корме». И гудели. Гудели так, что «на рейде наступало безмолвие», «всеобщая подавляющая глухота». Представьте: вы стоите на набережной, разговариваете с приятелем. И вдруг — буксир. Гудок. Вы не слышите ни приятеля, ни себя. Только этот бас. И когда он смолкает, вы слышите тишину. Настоящую. Потому что после гудка буксира тишина кажется особенно густой.
Были и другие общества. «Общество финляндского легкого пароходства» — «Финские пароходы» — курсировало по 12 линиям, включая Неву, Фонтанку, петербургские каналы. Товарищество Петербурго-Петрозаводского пароходства, открывшее действия в 1874 году, содержало постоянное сообщение между Петербургом и Петрозаводском. Санкт-Петербургское пароходное общество, созданное в 1873 году для перевозки «товаров и грузов за границу и обратно исключительно на отечественных судах».
У каждого — свои гудки. Свои маршруты. Свои характеры. И петербуржцы знали эти гудки. Знали, что если слышишь высокий, чуть дребезжащий свисток — это финляндский пароходик на Фонтанке. Если низкий, раскатистый бас — это буксир тянет баржу. Если средний, уверенный, чуть торжественный — это пассажирский пароход на Кронштадт.
Художественная вставка: «Голоса реки» (в стиле Д. С. Лихачёва)
Я помню эти гудки с детства. Мы жили на Васильевском острове, и окна нашей квартиры выходили на Неву. Ночью, когда город затихал, гудки становились особенно слышны. Они приходили откуда-то издалека — с Морского канала, с Кронштадтского рейда, из-за мостов. И в них было что-то такое, от чего становилось тревожно и хорошо одновременно.
Отец мой, человек старой закалки, любил говорить: «Слушай, сын, это „Петр“ гудит. А вот это — „Павел“. А это — финляндик, на Петергоф пошёл». Я не понимал, как он различает. Для меня все гудки были на одно лицо. Но он различал. Он знал голоса пароходов так же, как знал голоса своих знакомых.
Потом я научился тоже. Это было как выучить иностранный язык — язык реки. Ты слышишь гудок и знаешь: это буксир. Это пассажирский. Это маленький финляндик. Это большой океанский пароход. Каждый голос — свой. Каждый характер — свой. И река, которая днём была шумной, суетливой, полной движения, ночью становилась разговорчивой. Она говорила с тобой. Гудками. Низкими, высокими, длинными, короткими. Она говорила, а ты слушал. И понимал. И запоминал.
Я до сих пор, когда бываю в Петербурге, выхожу ночью на набережную. И слушаю. Гудков стало меньше. Они стали другими. Но они есть. И пока они есть — река говорит. И пока она говорит — я слышу. И помню.
Глава четвёртая: Что означали гудки — язык реки
Гудок парохода на Неве — это не просто звук. Это язык. Настоящий, полноценный, со своей грамматикой и лексикой.
Один короткий гудок — «иду, держась справа». Самый простой сигнал. Самый частый. Так пароходы говорили друг другу: я здесь, я иду, я на своей стороне.
Два коротких гудка — «меняю курс влево». Предупреждение. Так капитан сообщал другим судам: я поворачиваю, будьте внимательны.
Один длинный гудок — «отхожу от пристани». Или «приближаюсь к пристани». Или «внимание, я здесь». Длинный гудок — это заявление о себе. Это как поднять руку в толпе: «Я! Смотрите на меня!»
Несколько коротких гудков подряд — тревога. Так гудели в тумане. Так гудели при опасности. Так гудели, когда что-то шло не так. В «Кто утопил „Буревестник“» описывается, как германский капитан дал два коротких гудка, «меняя курс влево», пытаясь избежать столкновения. И «хрипение испускаемого пара и тревожные гудки не вселяли уверенности». Гудок в момент опасности — это не просто сигнал. Это крик. Механический, но отчаянный.
И был ещё один вид гудка — приветственный. Когда пароходы встречались, они гудели друг другу. Так, в традициях речного флота, приветствие экипажей судов во время встречи с «родными» судами осуществлялось «через включение палубного освещения ночью, из гудками днем». Гудок-приветствие — это как рукопожатие. Как объятие. Как «здравствуй, брат».
Глава пятая: Ночные гудки — тревога и очарование
А теперь — самое главное. Самое петербургское. Ночные гудки.
Днём Неву заглушает всё: трамваи, извозчики, крики газетчиков, фабричные гудки с Выборгской стороны, военные оркестры, цоканье копыт по булыжнику. Днём пароходный гудок — один из многих. Он теряется в городском шуме.
Но ночью. Ночью всё меняется.
«По-прежнему на Неве ночами перекликаются низкими голосами пароходы. Особенно хорошо они слышны на Васильевском острове. Почему-то становится тревожно, точно перед расставанием». Это Лихачёв. И это — точнее не скажешь. Ночной гудок на Неве — это звук расставания. Звук одиночества. Звук чего-то, что уходит.
Почему? Потому что ночью, когда всё молчит, гудок парохода — единственный голос, который говорит с тобой. Он идёт по воде, и вода доносит его до тебя. Он идёт через мосты, и мосты отражают его. Он идёт в переулки, и переулки его хранят. И ты лежишь в постели, и слушаешь, и думаешь: кто-то уезжает. Кто-то уходит в море. Кто-то покидает этот город. И ты остаёшься. И ты слушаешь.
Поэты это чувствовали. У Иосифа Бродского есть строки о пароходных гудках над Невой — «Слушай, слушай из-за граней / Светлый звон к обедне ранней, — / Всплески царственной реки, / Пароходные гудки». «Это просто, очень просто…» И действительно — просто. Гудок. Река. Ночь. Ты. И тоска. Та самая петербургская тоска, которая не имеет названия, но имеет звук.
Художественная вставка: «Ночной гудок» (в стиле Ф. М. Достоевского)
Была глубокая ночь, и я не спал. Я лежал на кровати, уставившись в потолок, и думал о том, что жизнь есть страдание, а страдание есть жизнь, и что нет в этом мире ничего постоянного, кроме боли и тоски. За окном было темно и сыро, и где-то далеко, на Неве, гудели пароходы.
Я слушал эти гудки и не мог понять, откуда они идут. Может быть, с Кронштадтского рейда. Может быть, из-за мостов. Может быть, с самого края земли. Они были низкие, протяжные, и в них слышалось что-то такое, от чего сердце сжималось.
Я встал и подошёл к окну. За окном ничего не было видно — только мгла и редкие огни. Но я знал, что там, за этой мглой, течёт река. Течёт медленно, важно, вечно. И по реке идут пароходы. Они гудут. Они говорят друг с другом. Они говорят со мной. Они говорят с городом.
«Почему тревожно? — подумал я. — Почему от этих гудков становится так тоскливо, точно перед расставанием?»
И я понял. Потому что гудок парохода — это голос человека, который уходит. Уходит навсегда. Уходит в ночь, в туман, в неизвестность. И ты остаёшься. Один. На берегу. И слушаешь. И знаешь, что он не вернётся.
Я стоял у окна долго. Гудки повторялись. Одни — низкие, басовые, раскатистые. Другие — чуть выше, звонче, торопливее. Третьи — совсем далёкие, едва слышные, как воспоминание. И все они говорили одно и то же: «Я ухожу. Прощай. Не поминай лихом».
А потом стало тихо. Гудки смолкли. И я вернулся в постель. И лежал, слушая тишину. И в этой тишине мне слышался этот гудок — далёкий, низкий, вечный. Гудок, который говорил со мной. Гудок, который говорил обо мне.
Глава шестая: Гудки и литература — как Нева звучала в прозе и поэзии
Петербургские писатели слышали Неву. И слышали гудки. И записывали их.
Леонид Андреев в рассказе «В тумане» писал: «Нева безнадежно стыла под тяжелым туманом и была молчалива, как мертвая; ни свистка парохода, ни всплеска воды не доносилось с ее широкой и темной поверхности». «Ни свистка парохода» — вот как звучит отсутствие звука. Когда река молчит, когда гудков нет — это смерть. Мёртвая река. Мёртвый город. Мёртвая жизнь.
А вот — из русской классики: «На улице трещали экипажи, с Невы доносились свистки пароходов». Два звука рядом: трещащие экипажи (старый Петербург, лошади, булыжник) и свистки пароходов (новый Петербург, пар, машины). Два мира. Два звука. Один город.
Николай Гумилёв писал: «Взойди на мост, склони свой взгляд: / Там льдины прыгают по льдинам, / Зелёные, как медный яд, / С ужасным шелестом змеиным». Это — о ледоходе. Но рядом, в том же стихотворении, возможно, есть и гудки. Нева — это всё сразу: лёд, вода, пар, гудки, люди, мосты, ночь.
И у Георгия Иванова: «Всю ночь стоять бы напролёт / У озарённого окна. / Глядеть на волны и гранит / И слышать этот смутный гром…». «Смутный гром» — это, возможно, и ледоход, и гудки, и вообще — голос реки. Голос, который нельзя перевести на человеческий язык. Можно только слушать.
Глава седьмая: Как всё изменилось — от пара к теплоходу, от гудка к тишине
Сегодня Нева звучит иначе. Это факт. Пароходы ушли. На смену им пришли теплоходы — с дизельными двигателями, с современными гудками, с современными скоростями. Теплоходы гудут по-другому. Не так низко. Не так раскатисто. Не так тревожно.
«Ко мне знакомый пароходный гудок столь низкого, басового тона и столь пронзительно свистящей силы, что едва он начинал гудеть… пароходный гудок всегда ассоциировался с внезапно наступившим на рейде безмолвием, с всеобщей подавляющей глухотой». Вот это — описание старого гудка. Гудка, который подавлял. Гудка, после которого наступала глухота. Гудка, который был событием.
Сегодня гудки стали тише. Они не подавляют. Они не оглушают. Они просто есть. Это, наверное, правильно — прогресс, комфорт, тишина. Но что-то потерялось. Что-то ушло. Та самая «подавляющая глухота» — она ушла. А вместе с ней ушла и острота. Тревога. То чувство, когда гудок говорил с тобой и ты должен был слушать.
Но гудки остались. По-прежнему на Неве ночами перекликаются низкими голосами пароходы. По-прежнему они слышны на Васильевском острове. По-прежнему «почему-то становится тревожно, точно перед расставанием».
Река не замолчала. Она просто говорит тише.
Художественная вставка: «Река говорит тише» (в стиле А. А. Ахматовой)
Я помню, как это было. Я помню гудки над Невой — низкие, длинные, басовые. Они приходили откуда-то из-за мостов, из-за тумана, из-за ночи. И в них было что-то такое, от чего нельзя было не проснуться. Не физически — душевно. Они будили в тебе что-то, что спало. Что-то, что ты прятал. Что-то, что ты не хотел показывать.
Теперь гудки другие. Они тише. Они мягче. Они не будят. Они просто есть. Я слушаю их и думаю: это не река говорит. Это река вспоминает. Она вспоминает те времена, когда по ней ходили пароходы. Когда гудок был событием. Когда он подавлял.
А может быть, это я вспоминаю. Я вспоминаю тот гудок, который слышала в детстве. Я вспоминаю, как он приходил ко мне через открытую форточку. Я вспоминаю, как он говорил со мной. И я слушала. И запоминала. И вот — запомнила. На всю жизнь.
Река говорит тише. Но она говорит. Пока она говорит — я слушаю. Пока я слушаю — я помню. Пока я помню — я живу.
Глава восьмая: Гудок как символ — от расставания до надежды
Пароходный гудок на Неве — это не просто звук. Это символ. Символ расставания — когда кто-то уходит в море, а ты остаёшься. Символ надежды — когда кто-то возвращается. Символ тревоги — когда что-то идёт не так. Символ жизни — когда река говорит, а не молчит.
В блокадном Ленинграде гудки пароходов не звучали. Река была мёртвой. Она не могла говорить. Но потом — весной 1942 года — она заговорила снова. Не гудками. Но жизнью. Река, которая молчала, снова начала дышать. И в этом дыхании — в плеске воды, в движении льда, в первом гудке вернувшегося парохода — было то же самое, что в трамвайном звонке 15 апреля. Мы выжили. Мы живы. Мы говорим.
Сегодня гудки на Неве — это приветствие. Когда открывается сезон навигации, «суда выстроились на Неве в праздничном караване — сразу после полуденного выстрела они начали движение по Неве». И гудут. Все вместе. Один за другим. И Нева отвечает. И город слышит. И ты слышишь.
Вместо эпилога: Как услышать Неву
Если вы хотите услышать Неву — не просто увидеть её, а услышать — вот что нужно сделать.
Приезжайте в Петербург весной, когда открывается навигация. В конце апреля или в начале мая. Идите на набережную — на Английскую, на Адмиралтейскую, на Университетскую. Найдите место, где тихо. Где не слышно машин. Где не слышно туристов. И слушайте.
Днём — гудки теряются в шуме. Ночью — они говорят. Приходите ночью. В белую ночь. Или в тёмную. Когда всё спит. Когда река одна. Тогда вы услышите. Гудок. Низкий. Длинный. Басовый. Он придёт откуда-то из-за мостов. Он отразится от воды. Он дойдёт до вас. И вы услышите его.
А может быть, вам повезёт больше. Может быть, вы услышите перекличку. Два парохода. Один гудит. Другой отвечает. «Я здесь». — «И я здесь». «Я иду». — «И я иду». «Прощай». — «До встречи». Это разговор. Настоящий. Живой. Речной.
И в этом разговоре — весь Петербург. Его сырость. Его размах. Его тревога. Его обещание. Гудок парохода на Неве — это не просто звук. Это голос города. Слушайте. Пока он говорит.