Представьте себе, что вы стоите на углу Невского и Садовой. Сейчас, в двадцать первом веке, вы слышите привычное: шорох шин по асфальту, гул моторов, обрывки чужих разговоров, телефонные трели. А теперь представьте, что вы включили машину времени и отправились назад — скажем, лет на сто двадцать. Вы стоите на том же углу, но звук совсем другой. Под ногами — не асфальт, а булыжник. И по этому булыжнику несётся цоканье копыт, грохот железных колёс, покрикивание извозчиков, звонки конки, а где-то вдалеке — уже слышится новое, электрическое, дерзкое треньканье трамвая. Это не просто шум. Это симфония мостовых — музыка, которая менялась вместе с городом, вместе с его транспортом, вместе с его жителями.
Петербург — город, который узнаётся на слух. Дмитрий Сергеевич Лихачёв, чьи воспоминания о звуках ушедшего города — настоящий путеводитель по этой исчезнувшей симфонии, писал: «Звуки Петербурга! Конечно, в первую очередь вспоминаешь цоканье копыт по булыжной мостовой». Игорь Стравинский, чьё детство прошло в Петербурге, вспоминал: «Первым таким звуком, отложившимся в моём сознании, был стук дрожек по булыжникам и торцам мостовых». Два великих человека, две эпохи, один и тот же звук — стук колёс и копыт по камню. Это и есть симфония мостовых Петербурга. Сегодня мы разберём её по партитурам: от первых деревянных настилов до резиновых шин, от извозчичьих пролёток до современных автомобилей. И постараемся услышать то, что слышали Пушкин, Гоголь, Достоевский, Блок и Лихачёв.
Глава первая: Дерево, камень и первый грохот
Петербург не сразу стал каменным. Первые мостовые здесь были деревянными — и это чистая правда, подтверждённая Энциклопедией Санкт-Петербурга. Укладывали их по старому русскому образцу: на утрамбованную землю клали горбыли, а сверху — доски. Просто, дёшево, сердито. Но у петербургского климата были свои планы. Дожди, слякоть, сырость — дерево гнило стремительно.
И тогда Пётр I, человек решительный и не терпящий возражений, издал указ, запрещающий обывателям «какого бы чину кто ни был» носить обувь с железными подковками — иначе «жестоко будут оштрафованы». Логика простая: железо разрушало доски. Но это была лишь полумера. Настоящий перелом наступил, когда царь-плотник велел собирать по берегам Финского залива и окрестных озёр «дикий» камень — валуны, булыжник, всё, что попадётся под руку. Каждое судно, приходившее через Ладогу, обязано было привезти до 30 валунов, каждая подвода — не менее трёх камней нужного веса.
Первая булыжная мостовая появилась на Березовом (Городском) острове в 1710 году. К 1917 году булыжное покрытие имело 93% улиц Петербурга. Девяносто три процента! Город грохотал, гремел и содрогался. И этот грохот был первым аккордом той самой симфонии мостовых, которую нам предстоит услышать.
Глава вторая: Цоканье копыт — главный звук старого Петербурга
А теперь — самое главное. Цоканье копыт по булыжной мостовой. Лихачёв писал об этом с нежностью: «Но цоканье извозчичьих лошадей было кокетливо-нежным. Этому цоканью мастерски умели подражать мальчишки, играя в лошадки и щёлкая языком». Кокетливо-нежным! Не грохотом, не лязгом, а именно кокетливым цоканьем. Это вам не современный автомобильный рёв. Это была музыка. Настоящая.
Лихачёв различал этот звук в разных состояниях: «Звуки цоканья были различными в дождь и в сухую погоду. Помню, как с дачи, из Куоккалы, мы возвращались осенью в город и площадь перед Финляндским вокзалом была наполнена этим „мокрым цоканьем“ — дождевым». Мокрое цоканье. Сухое цоканье. Кто из современных горожан может похвастаться таким слуховым разнообразием? Мы слышим только шорох шин. Одинаковый. Всегда. Скучный.
А ещё был звук дрожек — лёгких извозчичьих экипажей. Игорь Стравинский вспоминал: «Лишь немногие извозчичьи пролётки были снабжены резиновыми шинами, и эти извозчики брали вдвое дороже; весь город заполнял треск колёс, подбитых железом». Треск колёс, подбитых железом. Резиновые шины были роскошью — за них брали вдвое дороже. Представьте себе это: вы едете по Невскому в пролётке с резиновыми шинами, и вас обгоняют десятки экипажей на железных колёсах, которые трещат по булыжнику. Это была какофония. Но это была живая какофония.
И, конечно, покрикивание извозчиков. «Э-эп!» — кричали они на переходящих улицу. «Редко кричали „берегись“ (отсюда — „брысь“): только когда лихач „с форсом“ обгонял извозчичью пролётку». Лихач с форсом. Это вам не таксист, сигналящий в пробке. Это был настоящий петербургский character. И его крик — «Э-эп!» — был частью той самой симфонии мостовых.
А ломовые извозчики — эти вообще разговаривали с лошадьми на особом языке. Лихачёв вспоминал: «Ломовые, размахивая концом вожжей, угрожали лошадям (погоняли их) с каким-то всасывающим звуком». Всасывающий звук. Попробуйте воспроизвести. Не получится. Это звук, который можно только услышать. И только в старом Петербурге.
Художественная вставка: «Мокрое цоканье» (в стиле Д. С. Лихачёва)
Я возвращался из Куоккалы осенним вечером. Поезд подходил к Финляндскому вокзалу, и я уже слышал этот звук — ещё до того, как вагон остановился. Мокрое цоканье. Дождевое. Оно наполняло всю площадь перед вокзалом, как вода наполняет чашу. Тысячи копыт били по мокрому булыжнику, и каждый удар был мягким, влажным, чуть приглушённым.
Я вышел из вагона и на минуту остановился. Просто стоял и слушал. Мимо меня проходили люди с зонтами, кто-то ругался, кто-то смеялся, кто-то молчал. А я слушал. Цок-цок-цок. Мокрое. Дождевое. Петербургское.
Я знал этот звук с детства. Я знал его в сухую погоду — тогда он был звонким, отрывистым, кокетливым. Я знал его в дождь — тогда он становился мягким, тяжёлым, как будто каждый шаг лошади был не просто шагом, а маленьким событием. И сейчас, стоя на площади перед вокзалом, я слышал именно дождевое цоканье. Оно говорило со мной. Оно рассказывало мне о городе, о времени, о жизни.
Я пошёл домой пешком. Не потому, что не было извозчика. А потому, что хотел идти. Хотел слышать. Хотел запомнить. Потому что я уже тогда понимал: этот звук — не навсегда. Рано или поздно он исчезнет. И останется только в памяти. В моей памяти. И, может быть, в чьей-то ещё.
Глава третья: Торцы, гурьевские мостовые и «вкусный» топот
Но булыжник — это ещё не вся симфония мостовых. В 1820-х годах инженер В. П. Гурьев предложил мостить улицы деревянными торцевыми шашками — шестигранными или цилиндрическими брусками из смолистых пород дерева. Такие мостовые называли «гурьевскими». Они были удобны и бесшумны. Представьте себе: никакого грохота, только мягкий, глухой стук копыт.
Лихачёв вспоминал этот звук как «глуховатый „вкусный“ топот копыт по ним же — там, за Литейным мостом». Вкусный! Не громкий, не резкий, а именно вкусный. Как будто звук можно было попробовать на язык. Как будто он был сладким или пряным. Это вам не асфальт. Это была настоящая симфония мостовых.
Торцовые мостовые были недолговечны, но их любили. «Торцовые мостовые были удобны и бесшумны, но недолговечны. Торцами мостили улицы до начала XX века. В 1916 в Петербурге насчитывалось 16 торцовых мостовых (Невский проспект, Адмиралтейская набережная, Садовая улица, Караванная улица и другие)». Шестнадцать мостовых. Немного. Но зато каких! Невский, Адмиралтейская, Садовая. Самые главные улицы города. Самые парадные. Самые «вкусные».
Игорь Стравинский тоже вспоминал этот звук: «А потом — мягкий, еле слышный звук катящихся колёс по торцам и глуховатый „вкусный“ топот копыт по ним же». Еле слышный. Мягкий. Вкусный. Три эпитета. Три ощущения. Три состояния симфонии мостовых.
Но у торцов была и тёмная сторона. Лихачёв писал: «О торцовых мостовых писалось много — в них также была своя красота и удобство. Но в наводнение 1924 года они погубили многих: всплыли и потащили за собой прохожих». Всплыли и потащили за собой прохожих. Вот так. Красивая, удобная, «вкусная» мостовая в момент катастрофы превратилась в смертельную ловушку. Это тоже часть симфонии мостовых — трагическая нота, без которой не бывает настоящей музыки.
Глава четвёртая: Брусчатка, диабаз и гранит — когда камень стал искусством
С 1840-х годов в Петербурге начали мостить улицы гранитными блоками — брусчаткой. Набережная Фонтанки у Аничкова моста, Мариинская площадь, участок возле Главного штаба, Литейный проспект — вот первые адреса этой новой симфонии мостовых. Брусчатка была ровнее булыжника, красивее, долговечнее. И звучала она иначе. Не грохот, не треск, а чёткий, ритмичный, почти музыкальный стук.
А с 1860-х годов началось мощение диабазовыми шашками. Диабаз — вулканическая порода тёмно-серого или зеленовато-чёрного цвета, отличающаяся чудовищной прочностью. «Эти мостовые были долговечными, но дорогими. Диабазовое покрытие в Петербурге — Ленинграде применялось до 1970-х годов». До семидесятых! Диабаз пережил империю, революцию, блокаду, оттепель. Он был свидетелем всей симфонии мостовых — от первого цоканья копыт до последнего трамвайного звонка.
Но самым красивым был булыжник. Лихачёв писал: «В Петербурге булыжные мостовые были особенно красивы: из разноцветных обкатанных гранитных камней. Особенно нравились мне булыжники после дождя или поливки». Разноцветные обкатанные гранитные камни. После дождя. Когда они блестят. Когда они отражают свет. Когда они звучат по-особенному. Мокрое цоканье. Дождевое. Петербургское. Это и есть симфония мостовых в её чистейшем виде.
Глава пятая: Конка — первый рельсовый голос города
А теперь — о конке. Конно-железная дорога появилась в Петербурге 27 августа 1863 года. Первую линию проложили по Невскому проспекту — от Знаменской площади до Адмиралтейской. Вагон тянула пара лошадей, скорость составляла не больше восьми километров в час. Восемь километров в час! Это медленнее, чем идёт пешеход, который никуда не опаздывает. Но петербуржцы ездили. Потому что конка была дешевле извозчика и ходила по расписанию.
А теперь — звук. Игорь Стравинский оставил нам исчерпывающее описание: «Помню также дребезжание конки, в особенности скрип колёс, когда она заворачивала за угол около нашего дома, где набирала скорость для подъёма на мост через Крюков канал. (Для переезда через более крутые мосты иногда приходилось запрягать дополнительных лошадей, которых брали с постов, разбросанных по всему городу.)». Дребезжание. Скрип колёс. Дополнительные лошади. Это была целая симфония — не только звуковая, но и визуальная, и даже организационная.
Мстислав Добужинский, художник и мемуарист, описывал конку так: «И кучер, и кондуктор, один на передней площадке, другой на задней, постоянно отчаянно звонили, дёргая подвешенный на пружине колокольчик. Первый трезвонил зевакам, второй давал сигнал кучеру, чтобы остановиться или двигаться дальше». Два человека звонили в один колокольчик, но с разными целями. Кучер — чтобы разогнать зазевавшихся прохожих. Кондуктор — чтобы дать команду кучеру. Представьте себе это взаимодействие. Кондуктор дёргает верёвку. Колокольчик бренчит. Кучер оборачивается. Кондуктор машет рукой. Кучер кивает. Лошади останавливаются. Это была не просто система сигнализации — это была симфония жестов и звуков, понятная только своим.
И, конечно, грохот. Лихачёв писал: «Весь город заполнял треск колёс, подбитых железом». Треск колёс. По булыжнику. По торцам. По брусчатке. Это был звук, который невозможно было не услышать. Он проникал в дома, в квартиры, в сны. Он был частью симфонии мостовых.
Художественная вставка: «Конка на Крюковом» (в стиле И. С. Стравинского)
Я помню этот скрип. Он был для меня первым звуком города — раньше, чем цоканье копыт, раньше, чем трамвайные звонки, раньше, чем всё остальное. Конка заворачивала за угол около нашего дома, и колёса начинали скрипеть. Это был не просто скрип. Это была музыка. Металлическая, ритмичная, живая.
Я стоял у окна и смотрел, как конка набирает скорость для подъёма на мост через Крюков канал. Лошади натягивали постромки, кучер щёлкал кнутом, кондуктор дёргал верёвку, колокольчик бренчал. И над всем этим стоял скрип колёс — высокий, пронзительный, незабываемый.
Иногда, чтобы переехать через крутой мост, запрягали дополнительных лошадей. Их брали с постов, разбросанных по всему городу. Я всегда ждал этого момента. Смотрел, как к вагону подбегают люди, как они впрягают лошадей, как конка, наконец, трогается и медленно, с усилием, поднимается на мост. Это было целое представление. Со своей музыкой. Со своими звуками. Со своей симфонией мостовых.
Я не знал тогда, что это исчезнет. Что конка уйдёт. Что скрип колёс замолчит. Что останутся только воспоминания. Но я запомнил. Я запомнил всё. И теперь, когда я пишу музыку, я иногда слышу этот скрип. Он возвращается ко мне. Из детства. Из Петербурга. Из той симфонии мостовых, которой больше нет.
Глава шестая: Трамвай — электрическое треньканье, изменившее всё
Трамвай появился в Петербурге 29 сентября 1907 года. Первый маршрут соединил Главный штаб с 8-й линией Васильевского острова. И это событие изменило симфонию мостовых навсегда.
Лихачёв писал: «Одним из самых „типичных“ уличных звуков Петербурга перед Первой мировой войной было треньканье трамваев. Я различал четыре трамвайных звонка». Четыре звонка! Это как если бы вы слушали симфонию и слышали не только скрипки, но и альты, виолончели и контрабасы. Отдельно.
Первый звонок — перед тем как трамваю тронуться. Кондуктор дёргал за верёвку, которая шла от входа к звонку у вагоновожатого. Это был звонок отправления. Звонок начала движения.
Второй звонок — верёвка, которая шла вдоль всего вагона по металлической палке, к которой были прикреплены кожаные петли. В любом месте трамвая кондуктор мог позвонить вагоновожатому. Это был звонок связи. Звонок управления.
Третий звонок — вагоновожатый предупреждал неосторожных прохожих с помощью звонка, действовавшего от ножной педали. «Здесь вагоновожатый звонил иногда довольно настойчиво, и звук этот часто слышался на улицах с трамвайными линиями». Это был звонок предупреждения. Звонок, который говорил: берегись, я еду.
Четвёртый звонок — электрический. «Потом появились и электрические звонки». Это был звонок технического прогресса.
И, конечно, грохот. «Сто лет назад грохот и звонок будили петербуржцев в пять часов утра». В пять часов утра! Это не «тихий звук». Это грохот. Настоящий. Промышленный. Такой, от которого просыпаются даже те, кто не спит.
Трамвай добавил к симфонии мостовых металл, электричество и скорость. Треньканье звонков — металлическое, резкое, пронзительное. Грохот колёс по рельсам — низкий, гулкий, вибрирующий. Дребезжание стёкол в прицепных вагонах — «отчаянное». Всё это — на скорости тридцать километров в час. Для начала XX века это была космическая скорость. Она меняла не только звук, но и восприятие времени. Время сжалось. Звук стал быстрее. Город стал громче и стремительнее.
Глава седьмая: Автомобили — от «шума и треска» до «вкратчивого шёпота»
А теперь — об автомобилях. Первый автомобиль выехал на улицы Петербурга 21 августа 1895 года. Это был Benz Patent-Motorwagen, приобретённый архитектором Жиргалевым за три тысячи рублей. Машина развивала скорость до 26 километров в час.
Появление автомобилей вызвало шумиху в прессе. Газета «Нива» заметила, что появление автомобилей сопровождалось «кое-какими неприятными приключениями вследствие панического испуга не привыкших к ним наших лошадей». Лошади пугались! Это была не просто симфония мостовых. Это была какофония — столкновение старого и нового, живого и механического.
А ещё автомобили шумели. Очень шумели. «Шум и треск, издаваемый автомобилями, неизбежны и неотвратимы… Этот шум и треск обусловливается страстью разных автомобильных маменькиных сынков к шику и франтовству дурного тона. Каждый автомобиль обязательно снабжён „шумоглушителем“». Шумоглушитель! Уже тогда! Значит, проблема была серьёзной. Автомобили начала XX века не просто ехали. Они трещали, грохотали, рычали. Они заглушали цоканье копыт, звонки трамваев, покрикивание извозчиков. Они меняли симфонию мостовых — но не в лучшую сторону.
Были и гудки. «Недавно у автомобилей появились гудки, которые могут только пугать народ… Звук этого гудка как две капли воды напоминает рожок пожарных». Гудки, похожие на пожарные рожки. Представьте себе эту симфонию мостовых: цоканье копыт, звонки трамваев, покрикивание извозчиков — и вдруг пронзительный гудок, от которого шарахаются лошади и крестятся прохожие. Это был хаос. Но это был петербургский хаос.
Постепенно автомобили становились тише. «Надрывные звуки моторов полуторок и трёхтонок сменились вкратчивым шёпотом современных мощных двигателей». Вкратчивый шёпот. Шёпот! Автомобили перешли на шёпот. И симфония мостовых изменилась навсегда. Цоканье копыт исчезло. Треск колёс исчез. Остался только шорох шин по асфальту. Тихий. Одинаковый. Скучный.
Глава восьмая: Асфальт — тишина, которая поглотила всё
Асфальт в Петербурге пробовали ещё в 1838 году — возле Исаакиевского собора и на Полицейском мосту. Но покрытие оказалось недолговечным. В 1876 году Товарищество асфальтовых дорог заасфальтировало набережную Фонтанки, Садовую, Малую Морскую, Конюшенную. Однако асфальт был неудобен для лошадей. Копыта скользили. Животные падали.
Сплошное асфальтирование началось только в 1932 году. И это стало концом симфонии мостовых. Асфальт поглотил звук. Он не отражал его, как булыжник. Не усиливал, как торцы. Не дробил, как брусчатка. Он глотал его. Тихо. Бесследно. Бесповоротно.
В 1917 году булыжное покрытие имело 93% улиц. Сегодня — жалкие островки. Брусчатка сохранилась во дворах, в переулках, на Дворцовой площади. Булыжник — почти исчез. Торцы — исчезли полностью. Симфония мостовых стала тишиной мостовых. И это, пожалуй, самая грустная часть нашей истории.
Но не всё потеряно. В Петербурге есть энтузиасты, которые записывают звуки города. Звукорежиссёр Андрей Харитонов создаёт фонотеку петербургских звуков — от полуденного выстрела до кристаллического перелива льда на Финском заливе. Есть проекты, которые сохраняют звук старого трамвая, старой конки, старого булыжника. Это не вернёт симфонию мостовых. Но это сохранит её память. А память — это тоже звук. Тихий. Но живой.
Художественная вставка: «Тишина асфальта» (в стиле Д. С. Лихачёва)
Я помню, как впервые услышал тишину. Это было в тридцатые годы. Асфальт положили на Невском — ровный, гладкий, чёрный. И звук исчез. Не сразу, конечно. Сначала я не понял. Я шёл по Невскому и слушал. Цоканье копыт ещё было — где-то в переулках, на окраинах. Но на самом Невском его не стало. Трамвай шёл по рельсам — но и его грохот стал другим. Более глухим. Более далёким. Асфальт глотал звук.
Я стоял на углу и слушал тишину. Настоящую тишину. Не ту, что бывает в лесу или в поле. А городскую тишину. Тишину, которая приходит, когда исчезает симфония мостовых. Я не знал тогда, что это навсегда. Думал — временно. Думал — вернётся. Не вернулось.
Теперь я старик. Я живу в Ленинграде — в городе, который изменился до неузнаваемости. Я хожу по асфальту и слушаю шорох шин. Он одинаковый. Всегда. Утром, днём, вечером. Я уже привык. Но иногда, когда я закрываю глаза, я слышу симфонию мостовых. Цоканье копыт. Треск колёс. Скрип конки. Треньканье трамвая. Покрикивание извозчиков. Всё это возвращается ко мне. Из детства. Из памяти. Из той симфонии мостовых, которой больше нет.
Я записываю эти звуки. Не на бумаге — в памяти. В словах. В рассказах. Чтобы другие услышали. Чтобы не забыли. Потому что симфония мостовых — это не просто звук. Это голос города. Это его душа. И если мы забудем этот голос — мы забудем себя.
Глава девятая: Закон о тишине и борьба с шумом
Интересно, что борьба с шумом началась в Петербурге задолго до автомобилей. Ещё в XIX веке градоначальники издавали распоряжения о запрете включать граммофоны при открытых дверях и окнах в трактирах, портерных и чайных заведениях. Шум беспокоил обывателей! Уже тогда.
А в 1900 году были изданы обязательные постановления «О порядке пассажирского и грузового движения по Санкт-Петербургу на автомобилях». Максимальную скорость установили — 12 вёрст в час. Двенадцать вёрст! Это примерно 13 километров в час. При том что первый автомобиль Жиргалева развивал 26 километров в час. Закон явно отставал от техники. Дума запретила садиться за руль близоруким и гражданам, страдающим ревматизмом. До 17 лет нельзя было ездить на машине даже в качестве пассажира, а водить авто разрешалось только с 20 лет. Близоруким нельзя. Ревматикам нельзя. До 17 лет нельзя. До 20 лет нельзя. А ездить можно. Со скоростью 12 вёрст в час. По булыжнику. С грохотом. С треском. С симфонией мостовых, которая не умолкала ни на минуту.
Сегодня в Петербурге действует закон о тишине. Ночное время — с 22 часов вечера до 8 часов утра. Запрещено шуметь, включать музыку, смотреть телевизор, если это нарушает покой жителей. Но симфония мостовых уже не вернётся. Она осталась в прошлом. В книгах. В воспоминаниях. В фонотеках. И в наших сердцах.
Глава десятая: Как услышать симфонию мостовых сегодня
Если вы хотите услышать симфонию мостовых — не просто прочитать о ней, а именно услышать — вот несколько советов.
Приезжайте в Петербург осенью. В октябре или ноябре. Именно тогда дожди превращают булыжник в мокрое цоканье. Идите на Петроградскую сторону, на Васильевский остров, в Коломну. Там ещё сохранились островки брусчатки. Найдите двор, где брусчатка лежит нетронутой. И слушайте. Может быть, вам почудится цоканье копыт. Может быть, вы услышите скрип конки. Может быть, вам покажется, что где-то вдалеке звенит трамвай.
Посетите Музей городского электрического транспорта. Там есть старые трамваи. Настоящие. С деревянными сиденьями, с медными поручнями, с теми самыми звонками. Вы можете услышать их. Не в записи — вживую.
А ещё — слушайте город. Просто слушайте. Шорох шин по асфальту. Гул моторов. Обрывки разговоров. Это тоже симфония мостовых. Другая. Новая. Но всё ещё петербургская. Потому что Петербург — это город, который звучит. И пока он звучит — он жив. Пока он жив — симфония мостовых продолжается.