Лонгрид о самой загадочной парадной Санкт-Петербурга, где архитектура модерна встречается с призраками прошлого, а тюльпаны из кованого железа цветут уже более века
Вступление: дом, который видел всё
Есть в Петербурге дома, которые не просто стоят — они смотрят. Смотрят на тебя с высоты своих эркеров, смотрят сквозь витражи, смотрят тёмными окнами лестничных клеток. И среди них особенно выделяется доходный дом С. В. Муяки — здание на углу улицы Восстания и Ковенского переулка, которое уже более ста двадцати лет хранит в себе нечто такое, что не поддаётся ни реставрации, ни описанию, ни простому человеческому объяснению.
Я шёл к этому дому от станции метро «Площадь Восстания», и, честно говоря, не ожидал ничего особенного. Ну, доходный дом. Ну, модерн. Ну, парадная с мрамором и витражами. Мало ли в Петербурге парадных с мрамором? Ох, как я ошибался.
Дом Муяки — это не просто архитектурный памятник. Это портал. Это окно в XX век, которое открывается с такой силой, что у вас подкашиваются ноги, когда вы переступаете порог парадной. И я говорю это не для красного словца. Попробуйте сами: зайдите в подъезд по Ковенскому переулку, поднимите голову — и вы увидите то, что видели жильцы этого дома в 1903 году. Абсолютно то же самое. Ничего не изменилось. Кроме, разве что, таблички «Объект культурного наследия» и охранника, который смотрит на вас так, будто вы пришли украсть витраж.
Часть первая: штабс-капитан, который хотел красиво жить
Начнём с фактов, потому что без фактов любая история превращается в байку, а баек про дом Муяки и без меня хватает.
В середине XIX века участок на углу нынешних улицы Восстания и Ковенского переулка принадлежал Василию Александровичу Кокареву — основателю Волжско-Камского банка, человеку более чем состоятельному. Но наследники банкира, как это обычно бывает, землю продали. И купил её штабс-капитан гвардии Сергей Васильевич Муяки — военный, который, судя по всему, умел не только командовать, но и зарабатывать. Деньги у него были не от жалования: Муяки участвовал в золотопромышленной компании на Дальнем Востоке. Золото, господа. Настоящее золото, которое он, по всей видимости, решил вложить в нечто более долговечное, чем слитки, — в камень, мрамор и кованое железо.
Заказ на строительство Муяки отдал архитектору Александру Сергеевичу Хренову — человеку, чьё имя сегодня известно в основном специалистам, но чьи здания стоят по всему Петербургу. Хренов построил или перестроил более тридцати зданий, работал в разных стилях — от модерна до неоклассицизма, — и дом Муяки считается одной из его лучших работ, если не самой лучшей.
Строительство велось в 1902–1903 годах. И вот тут начинается первая странность.
Хренов установил на углу дома мраморную доску, на которой высек своё имя и дату строительства. Дело в том, что в те времена это было не принято. Архитекторы обычно не подписывали свои доходные дома — считалось, что зодчий должен оставить след в веках, а не на фасаде. Но Хренов, видимо, чувствовал, что создаёт нечто исключительное. И, как показало время, не ошибся.
Однако дом Муяки — это не просто доходный дом. Это здание, которое с самого начала задумывалось как нечто большее, чем просто место для сдачи квартир внаём. И доказательство тому — парадная.
Часть вторая: парадная, которая не отпускает
Я стою перед входом в парадную со стороны Ковенского переулка. Дверь тяжёлая, четырёхстворчатая, с витражными вставками — цветное и фацетное стекло, модули с изображением цветов ириса. Это только начало. Это прелюдия.
За дверью — мраморная лестница. Настоящий мрамор, не штукатурка под мрамор, не краска, не имитация. Оригинальный мраморный лестничный марш, который помнит шаги жильцов 1903 года. Он холодный, гладкий, с прожилками, и когда ты кладёшь на него руку, тебе кажется, что ты касаешься не камня, а времени.
И вот, милостивые государи, стоит передо мною эта лестница, как немая свидетельница столетия. Ступени её — что страницы книги, по которым ходили люди, которых давно нет. Мрамор помнит всё: и лёгкую поступь барышни в шёлковом платье, и тяжёлый шаг городового, и торопливые шаги курсистки, бегущей на лекции по архитектуре. И когда стихает шум улицы за дверью, кажется, что мрамор начинает дышать — медленно, глубоко, как дышит старый дом, привыкший к тишине.
Но самое удивительное начинается, когда поднимаешь глаза.
Кованые ограждения лестницы — это не просто перила. Это произведение искусства. Они выполнены на заводе Франца Карловича Сан-Галли — того самого, который прославился не только чугунным литьём, но и изобретением радиатора отопления. И узор этих ограждений — бутоны тюльпанов. Кованые, чёрные, изящные, они тянутся вдоль маршей, как цветы, выросшие из железа.
Почему тюльпаны? Никто точно не знает. Может быть, Хренов любил эти цветы. Может быть, Муяки. Может быть, это просто дань модерну, который обожал растительные орнаменты. Но факт остаётся фактом: кованые тюльпаны дома Муяки — один из самых узнаваемых элементов этого здания. Они есть на всех маршах, они повторяются, они цветут — уже более века, не увядая.
И думается мне, грешному, что неспроста это. Ибо тюльпан — цветок особый. В Голландии он стоил дороже золота, люди продавали дома за луковицу, а здесь, в Петербурге, он выкован из железа и держит на себе человеческие руки. Кто знает, какие тайны хранят эти бутоны? Может, в них застыла чужая жизнь, чужая страсть, чужое отчаяние?
Часть третья: витражи, которые светятся изнутри
Поднимаемся выше. И тут — витражи. Не один, не два — целый ансамбль. Парадная дома Муяки по Ковенскому переулку — это, пожалуй, один из самых эффектных витражных ансамблей дореволюционного Петербурга.
Первый витраж встречает ещё на входе — над дверью, с изображением лиловых цикламенов, стебли которых изогнуты на фоне лучей восходящего солнца. Дальше — витраж на промежуточной площадке между первым и вторым этажами: жёлтые лилии, гирлянда из цветов и листьев, венок в верхней части окна. Ещё выше — красные маки, сгруппированные вокруг круга. И так — до самого верха.
Цвета — зелёный, жёлтый, красный, фиолетовый, бесцветное рифлёное стекло. Когда солнечный свет проходит через эти витражи, лестничная клетка превращается в калейдоскоп. Ты стоишь на площадке, и стены вокруг тебя переливаются, как в детской игрушке. Только игрушка эта — взрослая, тяжёлая, сделанная на латунном профиле, с подлинными стёклами, которые помнят руки мастеров начала XX века.
Но есть нюанс.
Реставрация 1990-х и 2000-х годов, увы, не прошла бесследно. Часть первоначальных стёкол была заменена на современные, не вполне идентичные оригинальным, и витражи в значительной степени утратили историческую подлинность. Мастерская «Русский витраж» выполняла восстановительные работы, и благодаря фотографиям 1990-х годов, сделанным исследователями, удалось идентифицировать подлинные фрагменты. Но всё равно — это уже не совсем то, что было. Это как отреставрированная икона: смотришь и понимаешь, что перед тобой чудо, но чудо, которому пришлось пережить слишком многое.
И вот стоишь ты на этой лестнице, и свет играет на стенах, и кажется, что витражи эти — не окна, а глаза. Глаза, которые смотрят на тебя из прошлого. И в этом свете, в этом многоцветии, чудится что-то тревожное, что-то такое, от чего хочется перекреститься, хотя ты, может, и не веришь ни во что. Но дом — он верит. Он верит в то, что время не линейно, что прошлое не уходит, что где-то там, за цветным стеклом, всё ещё живут те, кто ходил по этой лестнице сто лет назад.
Часть четвёртая: лифт, который летает, как птица
А теперь — главное. То, ради чего сюда приходят фотографы, исследователи и просто любопытствующие. То, что делает дом Муяки уникальным не только для Петербурга, но и, возможно, для всей России.
Лифт.
Он стоит посередине круглых лестничных площадок и выглядит как нечто среднее между птичьей клеткой и шкатулкой для драгоценностей. Кованые детали — с того же завода Сан-Галли. Внутри — зеркало, кожаный диванчик, дизайнерские светильники. Кабина оформлена в вычурном, кокетливом стиле, вся в завитушках и изящных деталях.
Изначально лифт приводился в движение паровой машиной, установленной в подвале. Скорость подъёма составляла 25 сантиметров в секунду — примерно как скорость черепахи, которая никуда не спешит. Но дело не в скорости. Дело в ощущении. Представьте: вы входите в эту кабину, закрываете кованую дверцу, и вас медленно, плавно, с шипением пара поднимают наверх. Это не лифт. Это аттракцион. Это машина времени.
Механизм лифта до сих пор находится на чердаке, и, как уверяют специалисты, пребывает в прекрасном состоянии. С 1966 года кабину тянет барабанная лебёдка, а за сохранностью механизма следит энтузиаст Сергей Колесник — сотрудник государственной лифтовой компании и основатель сообщества «Фотомузей лифтов Санкт-Петербурга». Он запускает лифт нечасто, но когда запускает — это событие.
И вот, милостивые государи, представьте себе эту картину. Ночь. Пустая парадная. Мрамор холоден, как лёд. Витражи погасли — за окнами тьма. И вдруг — скрип. Шипение. Медленный, тягучий звук, будто кто-то дышит в темноте. Это лифт. Он просыпается. Кабина вздрагивает, кованые тюльпаны на ограждениях чуть покачиваются, и из глубины шахты поднимается что-то — не то свет, не то тень. И ты стоишь, не в силах двинуться, и думаешь: а что, если сейчас дверца откроется, и оттуда выйдет кто-то? Кто-то, кто жил здесь сто лет назад и просто забыл выйти?
Часть пятая: бордель, курсы и другие легенды
Про дом Муяки ходит множество легенд. Самая известная — что здание изначально строилось как дом терпимости. Якобы Муяки заказал Хренову бордель, а потом передумал и переделал под доходный дом. Доказательств этому нет. Абсолютно. Ни одного документа, ни одного свидетельства современников. Но легенда живёт, потому что она красивая. И потому что интерьеры парадной — с зеркалами, кожаными диванчиками и вычурными завитушками — действительно навевают определённые ассоциации. Хотя, если честно, любой доходный дом начала XX века с роскошной отделкой можно заподозрить в чём угодно. Люди тогда любили красиво жить.
А вот что действительно правда — и это гораздо интереснее, — так это то, что дом Муяки связан с зарождением женского архитектурного образования в России. В 1906 году в здании открылись Высшие женские архитектурные курсы Е. Ф. Багаевой. Программа обучения была рассчитана на четыре года. Здесь преподавали известные петербургские мастера: В. П. Апышков, Л. А. Ильин, Н. Е. Лансере, М. С. Лялевич, О. Р. Мунц.
То есть в доме, который, по легенде, строился как бордель, открылись курсы, где женщин учили строить дома. Ирония? Возможно. Или просто история, которая любит такие повороты.
И думается мне: а ведь это не случайно. Не случайно именно здесь, в этом доме с коваными тюльпанами и мраморными ступенями, женщины впервые в России получили право учиться архитектуре. Может, сам дом — этот странный, красивый, немного жутковатый дом — выбрал их. Может, он чувствовал, что пришло время. И тюльпаны на ограждениях — они ведь тоже цветы, которые первыми пробиваются сквозь снег. Символ весны. Символ нового.
Часть шестая: дом сегодня
В советскую эпоху дом Муяки превратился в обычный жилой дом. Потом — в бизнес-центр. В 2001 году здание получило статус объекта культурного наследия регионального значения.
Сегодня попасть внутрь парадной непросто. Большую часть помещений арендует банк, на входе сидит охрана, которая запрещает фотографировать даже издалека. Это обидно. Это очень обидно, потому что парадная дома Муяки — не просто красивое место. Это документ. Это свидетельство эпохи, когда архитектура была не просто функцией, а искусством. Когда строили не для того, чтобы продать, а для того, чтобы оставить след. Когда мрамор был настоящим, кованые тюльпаны — цветами, а витражи — окнами в другой мир.
Но даже если вам не удастся попасть внутрь — смотрите на фасад. На мраморную доску с именем Хренова. На эркер, в нижней части которого, если присмотреться, можно увидеть диковинную рыбу. На балконы с лепниной. На всё то, что делает дом Муяки одним из самых интересных зданий петербургского модерна.
И когда будете стоять на углу улицы Восстания и Ковенского переулка, вспомните: этот дом помнит больше, чем мы можем себе представить. Он помнит золотопромышленника Муяки, который вложил своё золото в камень. Он помнит архитектора Хренова, который осмелился поставить своё имя на фасаде. Он помнит курсисток, бегущих на лекции по архитектуре. Он помнит войну, революцию, блокаду, коммуналки, бизнес-центры. И он всё ещё стоит. Всё ещё смотрит. Всё ещё ждёт кого-то, кто зайдёт в парадную, поднимет голову и увидит то, что видели они.
Заключение: окно, которое не закрывается
Дом Муяки — это не просто доходный дом. Это окно в XX век. Это парадная с оригинальными коваными ограждениями и витражами, с мрамором и тюльпанами, с лифтом, который летает, как птица, и с легендами, которые не умирают.
Я уходил оттуда вечером. Солнце уже село, и витражи в парадной погасли. Но мраморные ступени всё ещё хранили тепло дня. И когда я обернулся, мне показалось, что в окне второго этажа мелькнула тень. Наверное, показалось. Наверное.
Но я не уверен.
Потому что дом Муяки — он такой. Он не отпускает. Он остаётся с тобой. И когда ты засыпаешь, тебе снится лестница, выложенная мрамором, и кованые тюльпаны, которые цветут — цветут — цветут, не увядая.
И если вы, милостивые государи, когда-нибудь окажетесь на углу Восстания и Ковенского, не проходите мимо. Загляните. Поднимите голову. И, может быть, вы увидите то, что видел я: дом, который смотрит на вас сквозь цветное стекло. Дом, который ждёт. Дом, который помнит.
P.S. Если вам всё-таки удастся попасть в парадную дома Муяки — не забудьте посмотреть на витраж с лилиями на площадке между первым и вторым этажами. Там, в верхней части окна, гирлянда из цветов образует круглый венок. И если долго смотреть на этот венок, начинает казаться, что он вращается. Медленно. Еле заметно. Как колесо времени.
Ключевые слова: дом Муяки, парадная дома Муяки, мрамор, тюльпаны, кованые ограждения, витражи, лифт, Санкт-Петербург, архитектор Хренов, модерн, доходный дом, улица Восстания, Ковенский переулок, Высшие женские архитектурные курсы, объект культурного наследия, завод Сан-Галли, паровая машина, окно в XX век.