Представьте себе город, в котором с наступлением темноты жизнь не просто замедляется — она исчезает. Улицы пустеют, двери запираются, и единственный источник света — это луна, да и та ненадёжная союзница в петербургском климате, где тучи и туман съедают даже звёздный свет. Именно так выглядел любой город до середины XIX века. А потом пришёл керосин — и всё изменилось.
Глава первая. Тьма, которая была нормой
Сегодня нам трудно представить, как жил город без искусственного освещения. Мы щёлкаем выключателем, не задумываясь, — а двести лет назад свет был роскошью, привилегией, доступной лишь тем, кто мог позволить себе свечи или масло. Для остальных темнота была не проблемой, а условием существования. Солнце садилось — и мир сужался до размеров комнаты, до круга, очерченного тусклым пламенем лучины.
В России лучина держалась удивительно долго. Тонкая щепка сухого дерева, укреплённая в металлическом светце, — вот и весь осветительный арсенал крестьянской избы, да и многих городских домов тоже. Лучина горела быстро, коптила жирно, требовала постоянного присмотра. Зато — дёшево. Свечи же, стеариновые и восковые, стоили куда дороже. Масляные лампы, в которые заливали конопляное или льняное масло, тоже были не всем по карману — и при этом давали света примерно столько же, сколько тлевший мох в пещере первобытного человека. Ну, может, чуть-чуть побольше.
«Вечером зажгли лучину, и изба наполнилась дымом и копотью, — записал один из путешественников, бывавших в русских деревнях. — Хозяйка шуровала в печи, а мужик, прищурившись, пытался разглядеть шов на рваном полушубке». Так выглядел вечер для миллионов людей. Не романтика — рутина. И город в этом смысле мало отличался от деревни.
Первые петербургские фонари появились в 1720 году, когда на набережной Невы около Зимнего дворца установили так называемый «образцовый фонарь» — настоящее произведение искусства с литыми стёклами и резным декором. Пётр I увидел уличное освещение в Амстердаме и Берлине и загорелся — в прямом и переносном смысле. По образцу изготовили 141 фонарь, но быстро поняли, что каждый стоит 26 рублей — годовой оклад петербургского землекопа. Пришлось переходить на «голландский образец»: проще, дешевле, без украшений, по 5 рублей штука. Но света эти фонари давали столько, что хватило бы разве что на то, чтобы разглядеть собственную тень на стене.
Глава вторая. Газ, который пришёл первым
Прежде чем керосин вступил в свои права, в Петербурге уже вовсю горел газ. В 1839 году на Невском проспекте, Дворцовой площади, Садовой и Гороховой улицах зажглись первые 200 газовых фонарей. К созданию многих из них приложили руку известные архитекторы — Растрелли, Фельтен, Монферран. Фонари были красивы, ажурны, с литыми опорами, внутри которых поднимался газопровод. Но газовое освещение было дорогим удовольствием. Газ вырабатывали из угля, который привозили из Англии, потому что российский уголь нужного качества производить пока не умели. Для хранения газа строили огромные газгольдеры — резервуары с водой, в которые погружалась перевёрнутая чаша. Вес чаши создавал давление, и газ поступал в трубопровод ровно, без перебоев.
К 1869 году газовая сеть охватила всю центральную часть Петербурга и Васильевский остров. Число газовых фонарей превысило семь тысяч. Но за пределами центра — на окраинах, в новых кварталах, у деревянной застройки — газовые трубы не тянули. Слишком дорого, слишком сложно. И вот тут, на периферии имперского города, появилось то, что должно было появиться: керосин.
Глава третья. Керосиновая лампа: аптекарь, жестянщик и операция на аппендикс
История керосиновой лампы — это история о том, как фармацевт, жестянщик и удачное стечение обстоятельств изменили ночной быт целой планеты.
В 1853 году во Львове, в аптеке «Под золотой звездой», аптекари Игнатий Лукасевич и Ян Зех получили керосин путём дистилляции нефти. Керосин был текучим, летучим и горел ярче масла. Но масляные лампы для него не годились — взрывались. Тогда Лукасевич позвал на помощь жестянщика Адама Братковского, и вместе они соорудили конструкцию из двух цилиндров: нижний — резервуар с керосином, верхний — с окошком из слюды и отверстиями для притока воздуха.
Уже 31 июля 1853 года в свете этой лампы была проведена хирургическая операция — доктор Заорский удалил аппендикс пациенту Владиславу Холецкому и отметил, что при керосиновом свете работать куда удобнее, чем при свечах. Это, кстати, был один из первых в истории аппендэктомий — и первый, освещённый не воском и не жиром, а продуктом нефтепереработки.
Мощность первой лампы Лукасевича равнялась свету 10–15 свечей. Для сравнения: лучина давала свет примерно одной свечи, а то и меньше. Керосиновая лампа была в десять раз ярче — и при этом дешевле в эксплуатации. Правда, пахла. Но с этим мирились.
В том же 1853 году в Вене Рудольф Дитмар предложил свою конструкцию керосиновой лампы с плоским фитилем. Именно она стала прототипом серийной лампы, производство которой развернули в США с 1856 года. А в 1869 году американец Джон Ирвин запатентовал фонарь, в котором ветер не гасил пламя, а перенаправлялся, нагревался и помогал керосину гореть ярче. Так появилась знаменитая «Летучая мышь» — название, кстати, от немецкой фирмы Fledermaus, а не от зверька.
Литературная вставка. В стиле Николая Лескова
Инспектор в тот вечер запоздал. Туман с Невы полз по Мойке, как кот, который крадётся к миске, и фонарщик Прохор Ильич, человек бывалый и отставной, уже третьим обходом шёл по своей линии — от Сенной до Обводного. На тележке его скрипело ведро с керосином, а за поясом, вместо шпаги, торчала тряпица для протирки стёкол.
Керосин был американский, из тех, что Ласло Шандор поставлял по контракту, — жидкий, желтоватый, с запахом, от которого у Прохора Ильича каждый раз начинало сосать под ложечкой. Не то чтобы неприятный запах — скорее, запах перемен. Раньше конопляное масло пахло одинаково: и в фонаре, и в каше. Керосин же пах чем-то новым, нерусским, что ли. Впрочем, Прохор Ильич философствовать не любил. Он любил, когда фонарь загорается с первого раза.
На углу Садовой и Апраксина переулка третий фонарь не загорелся. Прохор Ильич приставил лестницу, вскарабкался, поднёс спичку — фитиль шипел, но не схватывал. «Ах ты, мать твоя через колено», — сказал Прохор Ильич, но не со зла, а скорее с усталостью человека, который за смену зажигает полтораста огней и каждый из них — маленькая битва. Он прочистил фитиль, подлил керосину, снова поднёс спичку. Огонёк вспыхнул, лизнул стекло, укрепился. Внизу, на мостовой, тут же обозначилась полоска света — слабая, дрожащая, но обозначилась. Где-то в темноте заскрипела калитка, и чьи-то шаги заторопились к свету, как мотыльки к огню. Прохор Ильич, конечно, слова «мотылёк» по-английски не знал, но моль к огню видел не раз, и всякий раз думал: дура, куда лезешь?
Он слез, перехватил тележку и пошёл дальше. Следующий фонарь. Следующий огонёк. И так — до рассвета, пока город не брал свет в свои руки обратно.
Глава четвёртая. Как керосин пришёл в Петербург
Керосиновые фонари начали появляться в России в начале 1860-х годов — все привозные, из Европы и Америки. А с 1 августа 1863 года керосиновое освещение стало постепенно заменять масляное и спирто-скипидарное на петербургских улицах. Конкурс на освещение Петербурга керосином выиграл американец Ласло Шандор — город заплатил ему 231 658 рублей 50 копеек за контракт на 21 месяц. Уже в августе 1863 года на улицах горело 7020 керосиновых фонарей.
Семь тысяч. Это была армия огней — скромных, чадящих, пахучих, но огней. Керосиновые фонари не были связаны с подземными трубами, как газовые. Их можно было поставить где угодно и в любом количестве — у нового квартала, у деревянного забора, у дороги, ведущей на окраину, где газовщикам не было смысла тянуть трубы. Четырёхгранные светильные камеры имели скромный облик — без ажурного литья, без архитектурных амбиций. Их ставили там, где украшать фонари не было необходимости: на окраинах, у рабочих казарм, у складов и лавок.
Керосин был дёшев. Ведро керосина стоило около 1 рубля 50 копеек — при том, что фонарщик получал 15–20 рублей в месяц, а денщик — 10 рублей. Керосин продавали в лавках и аптеках. С ростом нефтедобычи во второй половине XIX века он стал ещё дешевле. К началу XX века керосиновая лампа была в каждом доме, где не было электричества, — а электричества не было в большинстве домов.
В доме керосиновая лампа была не только источником света, но и украшением интерьера. Над эскизами работали художники, на фабриках делали отливки из бронзы и фаянса, стекло расписывали цветами и птицами. Лампы изготавливали на лучших фарфоровых фабриках — в Севре, Мейсене, на мальцовских заводах в России. Всего за сорок лет было выпущено больше тысячи разных моделей. Лампа могла стоить от рубля до ста рублей — на любой кошелёк. От утилитарной жестянки до фарфорового чуда с бронзовыми кистями и пунцовым абажуром.
Литературная вставка. В стиле Антона Чехова
Керосиновая лампа горела на столе, и свет её был мягкий, желтоватый, с едва заметной дрожью, от которой тени по стенам тоже дрожали, точно им было холодно. Анна Павловна сидела у стола и штопала чулок. Нитку она держала близко к огню, щурилась и вздыхала. Не то чтобы ей было тяжело — просто так уж выходилось, что всякая работа при керосиновой лампе сопровождалась вздохами. Может быть, от запаха.
— Петя, — сказала она, не поднимая головы, — ты когда будешь уроки делать? Керосин деньгá стоит.
Петя, четырнадцатилетний гимназист, лежал на диване и читал толстую книгу — не потому, что хотел, а потому, что других книг в доме не было, а эту принёс отец из земской управы, где работал письмоводителем.
— Сейчас, маменька, — сказал Петя и подумал: а вот если бы у нас было электричество, как у Самойловых на углу, тогда бы можно было читать и не думать про керосин. Но электричества у них не было и, судя по всему, не предвиделось.
Лампа чадила. На стекле, внутри, собралась тонкая чёрная плёнка — нужно было снимать стекло и протирать, но Анна Павловна откладывала это до субботы. Чад пах керосином и чем-то ещё — не то жжёной тряпкой, не то печёным хлебом. От этого запаха у Петиного отца, Ивана Степановича, всегда чуть-чуть болела голова, но он никому об этом не говорил, потому что какая это жалость — голова болит от керосина, когда у людей и не от того болит.
Иван Степанович пришёл в девять, разделся, вымыл руки в тазу и сел ужинать. Лампа освещала тарелку, стакан с квасом, краюху хлеба и его руки — всё остальное тонуло в полумраке. Тень от Ивана Степановича ложилась на стену огромная, непропорциональная, и он иногда оглядывался на неё, точно ждал, что она скажет что-нибудь. Но тень молчала. Она всегда молчала.
Глава пятая. Фонарщик: человек, который приносил вечер
Профессия фонарщика родилась в Петербурге почти одновременно с первыми фонарями. Пётр I ввёл её в 1720 году, и с тех пор каждый вечер, с наступлением сумерек, на улицы выходили люди с лестницами и вёдрами. Один фонарщик обслуживал от 80 до 150 фонарей за смену. В середине XIX века в Петербурге было около 10 тысяч фонарей и примерно 100–150 фонарщиков с помощниками.
Керосин не избавил фонарщика от лестницы. Масляные фонари заправляли конопляным маслом — керосиновые заправляли керосином. Принцип оставался тем же: приставить лестницу, подняться, открыть дверцу фонаря, поднести спичку к фитилю, убедиться, что огонь держится, закрыть дверцу, спуститься, перехватить тележку, идти к следующему. И так — полтораста раз за смену.
Фонарщиками чаще всего были отставные солдаты — дисциплинированные, выносливые, способные постоять за себя в ночных стычках с хулиганами. Платили немного: 15–20 рублей в месяц. Зато работа была стабильная, и контроль был поменьше, чем на фабрике. Некоторые фонарщики занимались этим десятилетиями и знали каждый фонарь в своём районе по звуку и запаху.
Ходили слухи, что фонарщики недобросовестно несут службу — часть конопляного масла забирают себе, отчего фонари горят тускло и недолго. С керосином такой фокус был труднее: керосин пах слишком характерно, чтобы продавать его на стороне незаметно. Но всякое бывало.
Вечерний обход фонарщика создавал эффект «волны света» — огни вспыхивали один за другим по улице, и прохожие, случалось, шли за фонарщиком, как за факелоносцем. Не из страха — из привычки: рядом со светом было спокойнее. На окраине, где фонари стояли редко, человек шёл насторожённо, старался держаться освещённой стороны. Город делился на светлую и тёмную половины, и граница проходила не по улицам, а по возможностям газовой трубы и керосиновой тележки.
Глава шестая. Что видел город при керосиновом свете
Керосиновый свет был тёплым — желтоватым, с оранжевым подтоном, с красноватым отсветом на мокром камне. Он не резал глаз, не искажал цвета — скорее, он преувеличивал тёплые тона и гасил холодные. Фасады домов, освещённые керосиновым фонарём, казались золотистее, чем днём. Лужи на мостовой отражали огонь, и получалось, что под ногами — не вода, а второй город, перевёрнутый и дрожащий.
При керосиновом свете город воспринимался иначе. Не как открытое пространство, а как последовательность освещённых островков, между которыми лежала тьма. Прохожий перемещался от одного огонька к другому, как от одного острова к другому, и каждый остров был маленьким миром — кругом света диаметром метров в десять, за которым начиналось неведомое. На окраинах, где фонари стояли через 30–40 метров, это ощущение было особенно сильным. В центре, где газовые фонари горели чаще и ярче, керосиновый свет был скорее исключением — его можно было увидеть во дворах, в парадных, у задних ворот.
Керосиновый свет изменил восприятие времени. Раньше вечер кончался с солнцем — теперь он длился, пока горел фонарь или лампа. Рабочий день на фабриках удлинился. Появились «вечерние посиделки» — время, когда семья собиралась в освещённой комнате, и каждый занимался своим делом: кто-то читал, кто-то шил, кто-то просто молчал и смотрел на пламя. В России второй половины XIX века заметно вырос уровень грамотности — и керосиновые лампы сыграли в этом не последнюю роль. При свете керосинки поколения школьников готовили уроки, рабочие-самоучки читали брошюры, а гимназисты штудировали латынь.
Керосиновый свет изменил и городскую культуру. Магазины стали открытыми дольше — при керосиновой лампе можно было торговать и после заката. Рестораны и трактины освещались керосином, и вечерняя жизнь закипала с новой силой. Театры, которые раньше зависели от свечей и масляных ламп, получили более яркий и устойчивый источник света. В литературе образ керосиновой лампы стал символом домашнего тепла, уюта, тихого вечера. Гиляровский в «Москве и москвичах» описывал стол, ярко освещённый керосиновыми лампами с абажурами, за которым сидели художники. Куприн в «Яме» писал о тускло светящей и чадящей умирающей керосиновой лампе в коридоре публичного дома. Булгаков в «Морфии» заметил: «Уютнейшая вещь керосиновая лампа, но я за электричество!» Есенин сравнивал с керосиновой лампой то, что было привычным и тёплым, — и оттого уходящее.
Литературная вставка. В стиле Фёдора Достоевского
Это было в конце сентября, когда петербургские ночи уже темны, но ещё не зимни, а как бы в нерешительности: то ли стать морозными и звёздными, то ли остаться сырыми и бессмысленными. Степан Игнатьич Сердюков, коллежский асессор, служащий в одном из тех заведений, название которых не то чтобы стыдно, но не хочется произносить, шёл по Лиговской улице к дому своему, в котором занимал комнату с окном во двор. Было одиннадцать часов. Керосиновые фонари горели через один — то есть один горел, следующий не горел, потом снова горел, потом снова нет. Это не было системой, это было жизнью: одни фонари ломались, другие забывали зажечь, третьи были сняты на ремонт. Получалось, что Сердюков шёл поочерёдно — то в свете, то в тьме, то в свете, то в тьме, — и от этого ритма в голове его устанавливался какой-то свой, нехитрый порядок мыслей.
В свете он думал о службе, о жалованье, о том, что нужно купить табаку. В тьме он думал о другом — о том, что, может быть, жизнь проходит зря, что тридцать четыре года — это уже не мало, а много, что Анна Львовна, конечно, никогда не… но тут снова вспыхивал фонарь, и Сердюков брал себя в руки, и тьма отступала, и мысли становились снова служебными и табачными.
На углу Лиговки и Разъезжей он остановился. Керосиновый фонарь горел тут ровно и ярко — должно быть, свежезаправленный. Свет его падал на мокрый тротуар, на стену дома, на вывеску «Пирожная» и на лицо женщины, которая стояла под фонарём, как будто ждала кого-то. Или не ждала — а просто стояла, потому что стоять под фонарём было лучше, чем стоять в темноте. Сердюков прошёл мимо, не оглянувшись. Потом оглянулся. Потом снова прошёл. Потом снова оглянулся. Фонарь горел. Женщина стояла. Табак был нужен. Жизнь проходила. Керосин пах.
Он дошёл до дому, поднялся по лестнице, отпер дверь. В комнате — тьма. Он нашёл спички, зажёг керосиновую лампу. Огонёк вспыхнул, лизнул стекло, осветил стол, стопку книг, исписанные листы, стакан с остывшим чаем. Тень Сердюкова легла на стену — огромная, неподвижная, как будто она уже всё поняла и ждала, пока он сам поймёт.
Глава седьмая. Керосин и социальное неравенство света
Свет всегда был индикатором статуса. В Петербурге середины XIX века газ освещал центр — Невский, Дворцовую, Садовую. Керосин освещал окраины — Пески, Нарвскую часть, Лесной, Выборгскую сторону за Сампсониевским проспектом. Электчество, когда появилось, освещало то, что не было поделено между газовщиками и керосинщиками, — мосты, площадь перед Александрийским театром, а потом и Зимний дворец.
Город, таким образом, был расслоён не только по богатству и бедности, но и по спектру света. В парадных залах Зимнего дворца горели тысячи свечей и электрические лампы — сто ламп накаливания по 16 свечей каждая и двенадцать дуговых по 1000 свечей. Гости новогоднего бала 1885 года были потрясены: электрический свет буквально обрушился на них, одновременно и ослепив, и обнажив — макияж дам, рассчитанный на «таинственный свечной полумрак», выглядел при электричестве совсем иначе.
А в это время на Песках, в рабочей казарме, горела жестяная керосиновая лампа без абажура, и под ней мальчик-подмастерье, зелёный и худой, пришивал подмётку к сапогу, и маленькая лампа тускло горела у него над головой, и из окна тянуло на улицу густой керосиновой вонью.
Свет делил город на тех, кто мог читать при свете, и тех, кто при свете работал. На тех, чьи улицы были освещены газом, и тех, чьи — керосином. На тех, кто мог позволить себе красивую лампу из бронзы с фарфоровым основанием и пунцовым абажуром, и тех, у кого была жестянка с коптящим фитилём. Но и те, и другие жили в одном городе — и для всех наступил момент, когда керосин дал им то, чего раньше не было: возможность видеть после заката.
Глава восьмая. Электричество — соперник, которого не ждали
Керосиновая эпоха просуществовала недолго — по историческим меркам, мгновенно. В 1873 году на Одесской улице в Петербурге зажёгся первый в мире уличный электрический фонарь. Александр Лодыгин, отставной подпоручик, работавший молотобойцем на Тульском оружейном заводе, чтобы скопить денег на опыты, поместил угольный стержень в стеклянную колбу, откачал воздух и пропустил ток. Стержень накалился и засветился. Это была лампа накаливания — за шесть лет до Эдисона.8
Жители Петербурга приходили к фонарю Лодыгина с газетами. Они вставали поочерёдно у электрического фонаря и у керосинового — и проверяли, при каком свете удобнее читать. Электрический свет был ярче, ровнее, не пах, не коптил. Но электричество было дорого, и монополии газовых и керосиновых компаний держались крепко. Литейный мост стал первым в мире постоянным мостом, освещённым электричеством, — но только потому, что мост не входил в зону чьей-либо монополии. На нём установили 12 дуговых фонарей системы Яблочкова — «свечей», которые горели полтора часа и стоили по 20 копеек за штуку. В 1890 году электрические фонари на Литейном заменили газовыми — «вследствие невозобновления контракта с предпринимателями». Так электричество отступило перед газом — но только временно.
Павел Яблочков — другой русский инженер, военный, изобретатель и предприниматель — придумал «электрическую свечу»: два угольных стержня, разделённых изоляцией из каолина. При подаче тока между ними загоралась дуга. Свеча стоила копейки, горела полтора часа, но светила так ярко, что парижане собирались на Avenue de l’Opera просто чтобы полюбоваться. Газеты писали: «Свет идёт к нам с севера — из России». Свечами Яблочкова осветили Лувр, оперный театр, мосты через Темзу, даже дворец персидского шаха. Но лампа накаливания — Лодыгина, а потом Эдисона — светила дольше, не требовала замены каждый вечер, и в итоге именно она победила.
К 1915 году центр Петербурга освещался тремя тысячами электрических фонарей. Но на окраинах продолжали работать более 12 тысяч газовых и керосиновых — профессия фонарщика была ещё востребована. Керосиновые и керосино-калильные фонари исчезли с улиц Петербурга только к 1918 году. Газовое освещение продержалось дольше — до 1930-х. Только тогда, к началу 1930-х, в городе было более 17 000 электрических фонарей, и они окончательно вытеснили все остальные.
Литературная вставка. В стиле Ивана Бунина
Октябрь. Небо над Петербургом — как старое олово: серое, матовое, без блеска. Керосиновый фонарь на углу Гороховой и Мучного переулка горит уже второй час, и свет его в сыром воздухе не столько светит, сколько повисает — густое желтоватое облако вокруг фонаря, в котором кружатся мокрые снежинки. Они кажутся золотыми в этом свете, и когда падают на тротуар, становятся просто мокрыми пятнами.
В трактире «Самарканд» — три керосиновые лампы. Одна висит над стойкой и освещает стаканы, графин с водкой, тарелку с солёными огурцами и лицо полового, Ибрагима, татарина, который работает тут четырнадцатый год и знает всех завсегдатаев по имени-отчеству. Две другие лампы стоят на столах, у которых сидят: за одним — трое мастеровых с Путиловского завода, пьют чай и спорят про земство; за другим — одинокий человек в пенсне, с книгой, которую он не читает, а держит перед собой, как веер.
Керосиновый чад поднимается к потолку. Лампы чадят — все три, каждая по-своему. Одна — ровно, с тонким дымком, как от погасшей спички. Другая — рывками, будто задыхается. Третья — безупречно, как должное, и свет её падает на страницу книги, и на странице — Пушкин, «Капитанская дочка», и одинокий человек в пенсне перечитывает одну строчку: «Не приведи Бог видеть русский бунт, бессмысленный и беспощадный!»
Он перечитывает её четыре раза. Потом закрывает книгу, платит за чай, надевает пальто и выходит. На улице — темнота, керосиновый фонарь, мокрый снег, и где-то далеко, за рекой, — белое, ровное, небывалое: это горит электричество на Литейном мосту, и свет его кажется другого мира, не этого, не керосинового, а какого-то нового, в котором нет ни чада, ни запаха, ни тёплого жёлтого облака со снежинками.
Человек в пенсне смотрит туда, на тот свет, и думает: может быть, оно и к лучшему. А может, и нет. Он не знает. Он идёт по Гороховой в темноту, потому что фонарь тут один, и до следующего — целый квартал, и тьма между ними — абсолютная, как в детских снах.
Глава девятая. Керосиновая лампа как метафора
Со временем керосиновая лампа превратилась из утилитарного предмета в символ. Символ уюта — потому что её свет был тёплым, домашним, камерным. Символ прошлого — потому что прошло, как и керосиновый свет, было тёплым, но пахло и коптило. Символ перемен — потому что керосин был первым топливом, которое пришло из нефти, из недр земли, и предвещал век, в котором нефть изменит всё: и свет, и тепло, и движение, и войны.
В русской литературе керосиновая лампа — постоянный персонаж. У Чехова — в Мелихове, где Павел Егорович Чехов, отец писателя, не мог устоять перед красивой керосиновой лампой и покупал их даже тогда, когда семья была на грани нищеты. Посланный в лавку за вилками, он возвращался с лампой. Вилок не было. Лампа была. У Достоевского — ночная работа при свете керосиновой лампы, чай, пирожки, варенье, исписанные листы. У Куприна — умирающая лампа в коридоре, от которой пахнет керосином и бедой. У Есенина — керосиновая лампа как метафора чего-то уходящего, тёплого, почти родного.
Михаил Булгаков, врач и писатель, знал керосиновую лампу не понаслышке. В «Морфии» он писал: «Уютнейшая вещь керосиновая лампа, но я за электричество!» В этой фразе — весь парадокс: керосиновая лампа была уютнее, теплее, интимнее — но электричество было лучше, ярче, безопаснее. Человечество выбрало электричество — и было право. Но что-то потеряло. Может быть, интимность света, который не заливает комнату, а очерчивает круг, за пределами которого — тьма, тайна, покой.
Керосиновая лампа учила человека ценить свет. Когда свет — это не выключатель, а ритуал: налить керосин, поправить фитиль, зажечь спичку, поднести, дождаться, пока огонь укрепится, поставить стекло, — тогда свет воспринимается иначе. Не как данность, а как достижение. Не как фон, а как событие.
Глава десятая. После керосина
Керосиновая эпоха оставила след не только в литературе и культуре, но и в самом облике Петербурга. Те фонари, которые мы видим сегодня на Невском, на Дворцовой площади, на мостах через каналы — многие из них сохранили аутентичную форму, но обрели электрическую начинку. Ажурные литые опоры, которые когда-то скрывали газопровод, а потом — керосиновую лампу, теперь несут электрическую. Город не выбросил свои фонари — он их переоснастил. В этом есть что-то трогательное: форма пережила содержание.
Керосиновые лампы не исчезли совсем. Они продолжали работать там, где не было электричества, — в деревнях, на дальних хуторах, на метеостанциях, в геологических партиях. В блокадном Ленинграде, в тёмном, лишённом электричества городе, из окон светили керосиновые огоньки. В их свете в землянках писали письма родным, в госпиталях спасали жизни. Керосиновая лампа пережила империю, которая её породила, и дожила до века, в котором светится светодиод.
Даже сейчас, в XXI веке, керосиновые лампы продолжают выставлять на полки хозяйственных магазинов. Причина — простота эксплуатации, дешёвое топливо, до 30 часов работы на одной заправке и лёгкость ремонта. И, конечно, ностальгия — та самая, которая заставляет людей покупать керосиновую лампу не для света, а для запаха. Чтобы зажечь её на даче, когда стемнеет, и посидеть, глядя на пламя, и подумать о том, как жили люди, для которых этот огонёк был единственным светом в темноте.
Глава одиннадцатая. Чего лишился город, когда победило электричество
Электрическое освещение — безусловно, благо. Оно ярче, безопаснее, дешевле, не пах, не коптил, не требует фонарщика с лестницей и ведром. Но вместе с керосиновым светом город потерял нечто, что трудно выразить в люксах и ваттах.
Он потерял ритм. Керосиновый свет зажигался — и гас. Он имел начало и конец, как день. Фонарщик шёл по улице, и огни вспыхивали один за другим — «волна света», которую нельзя было ни ускорить, ни замедлить. Утром фонарщик шёл обратно, и огни гасли — тоже по одному, тоже волнами. Город дышал: свет — тьма, свет — тьма. Электрический свет не дышит. Он включается — сразу весь, мгновенно, и выключается так же. Это удобнее. Но в этом нет ритма.
Он потерял запах. Керосин пах. Запах был неприятный, резкий, въедливый — но он был признаком света. Если пахло керосином, значит, где-то горел фонарь или лампа, значит, кто-то был дома, кто-то работал, кто-то читал. Электричество не пахнет ничем. Свет без запаха — как рукопожатие без рук: формально правильно, но чего-то не хватает.
Он потерял тень. Керосиновый свет, как и свеча, создавал тени — живые, дрожащие, огромные. Тень от человека при керосиновой лампе могла быть в три раза больше самого человека, и она двигалась, когда двигался огонь. Это создавало ощущение, что в комнате — не один человек, а двое: он и его тень. Электрический свет, особенно верхний, рассеянный, тени убивает — или делает их плоскими, чёткими, неинтересными. Тень при электричестве — это геометрия. Тень при керосине — это поэзия.
И наконец, он потерял границу между светом и тьмой. При керосиновом освещении город был не освещён, а пунктиром расставлен точками света, между которыми лежала тьма. Тьма была не врагом, а фоном: без неё свет не был бы светом. Электрический свет уничтожил тьму — залил её, выжег, сделал невозможной. И это, конечно, хорошо для безопасности, для удобства, для чтения газеты на Невском в полночь. Но что-то в этом есть от утраты — утраты тайны, утраты границы, утраты черты, за которой начинается неведомое.
Литературная вставка. В стиле Михаила Булгакова
Фонарь горел. Это был последний керосиновый фонарь на улице Некрасова. Может быть, во всём Петербурге — последний, а может, и не только в Петербурге. Фонарщик, пожилой человек с лицом, как печёное яблоко, — то есть круглый, сморщенный и коричневый, — приставил лестницу, поднялся, поднёс спичку и зажёг. Фитиль занялся не сразу: шипел, сопротивлялся, как будто знал, что его время прошло. Но потом огонёк укрепился, и свет — тёплый, жёлтый, с лёгким дрожанием, от которого тени на стене дома напротив начинали жить своей жизнью, — залил кусок мостовой, кусок тротуара, кусок стены и часть вывески «Сапожная мастерская Когана и сыновей».
Фонарщик слез и посмотрел вверх. Огонёк горел ровно. Внизу, на мостовой, отражался в луже — и в луже он казался золотой рыбкой, которая замерла и не плывёт. Фонарщик постоял, посмотрел на рыбу, вздохнул и пошёл дальше. Но дальше фонарей не было — только электрические, белые, безжизненные, без запаха, без тени, без тёплой дрожи.
Через неделю этот фонарь сняли. На его место поставили электрический — белый столб с матовым шаром, который горел сам, без фонарщика, без лестницы, без ведра, без спичек, без шипения фитиля, без запаха керосина, без тёплого жёлтого света, без золотой рыбки в луже. Город стал светлее на двадцать процентов. В этом районе — на все сто.
Но фонарщик, который теперь был безработным, каждое утро проходил мимо этого столба. Останавливался. Смотрел. И шёл дальше — в сторону Обводного, где, по слухам, ещё остались керосиновые фонари, которые никто не снял, потому что никому не было дела. Он шёл к ним, как идут к старым друзьям, которых скоро не будет.
Глава двенадцатая. Керосиновая лампа и человеческий прогресс
История керосиновой лампы — это история о том, как технический прогресс меняет не только быт, но и восприятие. Керосиновая лампа дала человеку свет — дешёвый, яркий, доступный. Она удлинила день, изменила ритм жизни, открыла доступ к знаниям после заката. Она освещала улицы, где газ не дотягивался, и дома, где электричество не проводилось. Она была мостом между эпохой лучины и эпохой электричества — и, как всякий мост, была переходной, временной, несовершенной.
Но именно несовершенность керосинового света делала его человечным. Он пах, коптил, требовал ухода, зависел от ветра и качества фитиля, и от всего этого был живым — в отличие от электрического света, который холоден, ровен и мёртв, как фотография. Керосиновый свет был живой, как пламя, потому что был пламенем. И когда он ушёл, город потерял не источник освещения, а часть своей души.
Петербург, как и любой город, был когда-то тёплым от керосинового света — буквально и фигурально. Жёлтые огоньки в окнах, тёплые круги на мостовой, тени, которые дрожали и дышали, запах, который говорил: здесь живёт человек. Потом пришло электричество — белое, ровное, безупречное, мёртвое. Оно сделало город ярче и безопаснее — и стёрло с его лица тёплый, живой, несовершенный, но человеческий свет.
Керосиновая лампа — это не просто предмет. Это воспоминание о том времени, когда свет был не фоном, а событием. Не данностью, а достижением. Не выключателем, а ритуалом. И когда мы сегодня зажигаем керосиновую лампу на даче, в палатке, на веранде — мы не освещаем пространство. Мы освещаем время. Мы зажигаем не керосин, а воспоминание.
Заключение
История освещения Петербурга — это история о том, как город учился видеть ночью. От масляных плошек Петра I до газовых фонарей на Невском, от керосиновых ламп на окраинах до электрических фонарей на Литейном мосту — каждый шаг расширял границы видимого мира. Керосиновая лампа просуществовала как основной источник искусственного освещения примерно полвека — с 1850-х до начала XX века. За это время она изменила ритм жизни, удлинила рабочий день, сделала чтение доступным после заката, осветила окраины, которые газ не мог достичь, и подготовила человечество к электрической эпохе. Она была первым массовым продуктом нефтепереработки — и в этом смысле предвосхитила весь XX век, век нефти.
Петербург стал одним из первых городов, где керосиновое освещение было внедрено системно: 7020 фонарей к августу 1863 года — армия огней, которая освещала окраины и соединяла центр с периферией. Керосиновые фонари исчезли с петербургских улиц к 1918 году, но их наследие живёт — в архитектуре фонарных столбов, в литературных образах, в музейных коллекциях, в памяти о времени, когда свет был тёплым, живым и пах керосином.