Представьте, что вы вышли из подъезда на Невском проспекте в 1890 году. Вы ещё не успели застегнуть пальто, как вас накрывает волна. Тёплая, густая, живая. Она пахнет сеном, лошадиным потом, кожей упряжи и чем-то ещё — тем самым, что деликатные петербургские газетчики называли «испарениями». Это запах конюшни. Точнее, это запах целого города, который ещё не знает, что такое автомобиль, но отлично знает, что такое лошадь. И знает он это не понаслышке, а по всем своим улицам, дворам, площадям и переулкам.
Историк Владимир Лапин, автор книги «Петербург. Запахи и звуки», говорит об этом прямо: в XVIII–XIX веках город на Неве имел запах конюшни. Не моря, не чугуна, не кофе — а конюшни. Лошади были главным транспортом, и их запах был повсюду — на улицах, у парадных домов, в центре города. Люди к этому привыкали, и для них это был привычный, почти домашний аромат. Представьте себе: сегодня вы жалуетесь на выхлопные газы, а сто двадцать лет назад петербуржцы жаловались на навоз. Прогресс налицо. Впрочем, о прогрессе чуть позже.
Сегодня мы разберёмся, чем именно пахли центральные улицы Петербурга до появления автомобилей. Сколько лошадей было в городе. Как выглядели конюшни. Кто такие «ваньки», «лихачи» и «ломовые». И почему запах конюшни — это не просто «запах», а целая философия исчезнувшего города, которую мы попробуем восстановить по крупицам — по мемуарам, статистике и газетным заметкам.
Глава первая: Сколько лошадей было в Петербурге?
Начнём с цифр. Потому что без цифр это не лонгрид, а просто ностальгические вздохи.
Перепись 1869 года, проведённая губернским статистическим комитетом, дала бесценные данные. Всего животных в городе насчитали 46 130. Собак и кошек, естественно, не считали — «по совершенному отсутствию необходимых в этом случае признаков». А вот лошадей оказалось без малого 39 тысяч. Тридцать девять тысяч! И это в городе, где население составляло около 670 тысяч человек. Одна лошадь на семнадцать жителей.
Из этих 39 тысяч свыше 21 тысячи были «в извозе» — то есть работали на городской транспорт. Из них более 16 тысяч перевозили жителей: в каретах-дилижансах, в пролётках, в санях, в личных экипажах. Около 4 тысяч использовались как гужевой транспорт для перевозки грузов. Остальные — воинские, полицейские, придворные. Армия лошадей. Настоящая.
А к 1890-м годам, по данным о количестве лошадей, приводимых на конную площадь, цифры колебались: 1890 год — 45 659 лошадей, 1891 — 44 224. Сорок пять тысяч! Это уже не армия. Это население небольшого города. И все они — дышали, ели, пили, двигались и, простите за прямоту, оставляли следы своей жизнедеятельности на мостовых.
Для сравнения: в 2018 году на территории Санкт-Петербурга содержалось около 1500 лошадей. Тысяча пятьсот. Против сорока пяти тысяч. Разница в тридцать раз. Вот почему запах конюшни исчез. Он просто не мог не исчезнуть.
Глава вторая: Кто такие извозчики и как они пахли
А теперь — о людях. Потому что запах конюшни — это не только запах лошадей. Это запах людей, которые с лошадьми работали. Извозчиков.
Извозчики появились в Петербурге с первых лет существования города. Уже в 1705 году вышел указ «О сборе с извозчиков», и извоз превратился в промысел, которым занимались, как правило, крестьяне. К 1745 году в городе было три тысячи извозчиков. К середине XIX века — летом около шести тысяч, зимой семь с половиной. Семь с половиной тысяч человек. И каждый — с лошадью. И каждый — с запахом.
Извозчики делились на категории. Ломовые — грузовые. Они перевозили дрова, кирпич, мебель, всё, что нужно большому городу. Легковые — для ездоков. Легковые, в свою очередь, делились на «биржевых» — тех, что ожидали важных седоков в особых местах, и «безместных», называвшихся «ваньками». «Ваньки» в большинстве работали «на хозяина» — то есть были наёмными работниками, часто из крепостных. Среди «биржевых» выделялись «лихачи» — «ухорские», катавшие господ ради их удовольствия за значительную плату.
Отличительными знаками извозчиков были жёлтый кушак и шапка с жёлтым верхом. В этот же цвет красились и коляски. Жёлтый. Чтобы видно было издалека. Чтобы клиент знал: это извозчик, он довезёт. И пахнет он, конечно, лошадью. Но это было частью профессии. Частью жизни.
И, кстати, о правилах. С конца XVIII века Управа благочиния выдавала «извощичий билет» — разрешение на промысел. А также кожаный ярлык с номером экипажа и части города, к которой извозчик был приписан. Ярлык нашивался на армяк — обязательную одежду извозчика. Армяк. Тяжёлая крестьянская одежда. Пропитанная потом, дымом, лошадиным запахом. Это был не просто костюм. Это была униформа. И пахла она соответственно.
В конце XIX века были установлены правила для частного гужевого транспорта. Согласно им все извозчики обязаны были хорошо содержать своих лошадей, а сами быть опрятными и аккуратными. Опрятными и аккуратными! Представьте себе: город, где от семи тысяч человек требуется опрятность, а от сорока пяти тысяч лошадей — только работоспособность. Лошади, в отличие от людей, мыться не обязаны.
Художественная вставка: «Ванька» (в стиле В. Ф. Одоевского)
Ванька стоял на углу Невского и Садовой, у биржи, и ждал седока. Был морозный вечер, и пар от его лошади поднимался к небу, как дым из трубы. Лошадь была старая, гнедая, с облезлой шерстью на боках, но Ванька любил её. Звали её Пулька — за то, что она когда-то, молодая, умела «стрелять» копытами, как из пуль.
Пулька стояла, опустив голову, и вздыхала. Пар шёл у неё из ноздрей, и этот пар пах сеном, потом и чем-то ещё — тёплым, живым, лошадиным. Ванька сидел на облучке, засунув руки в рукава армяка, и тоже пах. Армяк был старый, прожжённый, пропитанный дымом, снегом и лошадиным духом. Ванька уже не замечал этого запаха. Он был его частью. Как Пулька. Как сани. Как весь этот город.
Мимо проходили господа. В шубах, в бобрах, в мехах. От них пахло духами, помадой, вином. Они смотрели на Ваньку и морщились. Ванька смотрел на них и не морщился. Он знал: они всё равно сядут. Рано или поздно. Потому что мороз, потому что устали, потому что пешком далеко. И тогда они будут дышать его запахом. И ничего с этим не поделают.
«Э-эп!» — крикнул Ванька, увидев, что какой-то господин в цилиндре машет ему рукой. Пулька встрепенулась, повела ушами. Ванька дёрнул вожжи, и сани тронулись. Полозья заскрипели по снегу. Пулька зацокала копытами по накатанной дороге. И запах — тёплый, живой, лошадиный — поплыл за ними. По Невскому. По Садовой. По всему городу. По всему Петербургу.
Глава третья: Как пахли улицы — от Невского до окраин
А теперь — самое интересное. Как пахли конкретные улицы?
Оказывается, у каждой петербургской улицы был свой запах. «Каждая петербургская улица имеет свой особенный, ей одной только свойственный запах, — писал современник. — Миллионная пахнет совсем не так, как Садовая, Конюшенная иначе, чем Мещанская. Гороховая пахнет странной смесью горячего хлеба с деревянным маслом».
Миллионная. Конюшенная. Мещанская. Гороховая. Четыре улицы — четыре запаха. И, конечно, запах конюшни был везде. Он был основой. Он был фоном. На него накладывались другие запахи: хлеба, масла, табака, пива, резины, ванили. Но конюшня была фундаментом. Без неё петербургский воздух был бы другим. Пустым. Стерильным. Неживым.
Весной горожане были вынуждены терпеть, по словам газетчиков, «испарение конского навоза, смешанного с грязным снегом, затхлый запах конюшен и прачешен». Испарение. Смешанного. Затхлый. Три слова. Три ощущения. Три состояния петербургской весны. Снег тает, навоз оттаивает, конюшни «дышат». И город вдыхает этот воздух. Полной грудью. Каждую весну. Каждый год. Каждое столетие.
А летом? Летом было ещё интереснее. Лев Успенский, писатель, вспоминал Петербург Серебряного века: «Петербург моей юности… благоухал на всех своих улицах, особенно в жаркие сухие дни, высушенным на солнце, растолченным в порошок, вздымаемым даже легким ветерком в пыльные желтые вихри лошадиным навозом». Благоухал! Высушенным. Растолченным. Вздымаемым. В пыльные жёлтые вихри. Это не просто запах. Это пыль. Это вихри. Это жёлтое облако, которое поднимается над мостовой и кружится в воздухе. И вы дышите этим. И вы живёте этим. И вы не можете от этого укрыться.
Глава четвёртая: Конюшни — от придворных до частных
Но главный запах шёл, конечно, от конюшен. И конюшни в Петербурге были разные.
Придворные конюшни — это отдельная история. Придворный конюшенный двор находился ещё в петровское время. Здание придворных конюшен построено в 1721–1724 годах архитектором Н. Ф. Гербелем. Это был целый комплекс: манеж, конюшни, сеновалы, экипажные сараи. В 1840-х годах под руководством главного архитектора Конюшенного ведомства А. И. Буржуа некоторые корпуса перестроили: сеновалы переделали под жильё, у восточной стены возвели два экипажных сарая. Всё менялось, но запах оставался.
Императорские конюшни в Петергофе, построенные в 1848–1855 годах по проекту архитектора Николая Бенуа, вмещали 328 лошадей. Триста двадцать восемь! Это не конюшня. Это казарма для лошадей. С зубчатыми стенами, с девятью башнями, с манежем. Настоящая крепость. И пахла она соответствующе.
Но были и частные конюшни. В каждом доходном доме, в каждом дворе, в каждом переулке. Конюшня на четыре лошади и две коровы. Конюшня на пятнадцать лошадей. Конюшни «тёмные», «грязные», «крайне грязные» — как отмечали проверяющие. Их было много. Их было везде. И каждая пахла.
Историк Лапин рассказывал: «Когда я был маленький, ограды и решетки были на уровне моего носа. И мне запомнился запах мерзлого чугуна». Мерзлый чугун. Это уже потом. Это XX век. А до этого был навоз. И сено. И пот. И кожа. И моча. И дым от печей, которые топились берёзовыми дровами. И всё это смешивалось в один густой, тёплый, живой аромат.
Художественная вставка: «Конюшня на Конюшенной» (в стиле Н. С. Лескова)
Конюшенная площадь была не просто площадью. Она была царством лошадей. Здесь, в огромных каменных корпусах Придворного конюшенного двора, стояли лошади — сотни лошадей. Вороные, гнедые, рыжие, серые в яблоках. Они жевали сено, пили воду, били копытами по каменному полу. И пахли.
Запах был густой. Он стоял в воздухе, как стена. Он не рассеивался, не выветривался, не слабел. Он жил. Он дышал. Он смотрел на тебя сотнями лошадиных глаз. Он говорил с тобой на языке, которого нет в словарях. На языке тела. На языке жизни.
Старик-конюх, Прохор, работал здесь сорок лет. Он знал каждую лошадь по имени. Знал, кто чем болен, кто чего боится, кто кого любит. И он знал запах. Он мог по запаху определить, здоров ли конь, сыт ли, не застоялся ли. Запах был его языком. Его инструментом. Его жизнью.
«Ты, барин, нос-то не вороти, — говорил он какому-нибудь заезжему гостю. — Ты дыши. Это жизнь пахнет. Лошадь — она живая. Она тёплая. Она своя. А ты — духи, помада. От тебя мёртвым пахнет. А от неё — живым».
Гость морщился, но дышал. Потому что Прохор был прав. Потому что лошадь — это жизнь. А жизнь — она всегда пахнет. Даже если этот запах — навоз.
Глава пятая: Конка — рельсы, лошади и «запах прогресса»
Отдельная история — конка. Конно-железная дорога появилась в Петербурге 27 августа 1863 года. Первый маршрут прошёл по Невскому проспекту. К 1877 году в городе было 26 маршрутов, которые обслуживали 3,5 тысячи лошадей. Три с половиной тысячи! И все они — пахли.
Конка была прогрессом. Рельсы, вагоны, расписание. Но двигала её всё та же лошадиная сила. И пахла она всё тем же лошадиным запахом. Только теперь этот запах был сконцентрирован. Не одна лошадь, а пара лошадей. Не одна пролётка, а вагон с пассажирами. Не один маршрут, а двадцать шесть.
В 1885 году в Костроме добавилось правило для обозов — соединять лошадей арканами и следовать цепью. В Петербурге на перекрёстках следовало пускать лошадь шагом. Правила, правила, правила. Но запах оставался вне правил. Он не подчинялся указам. Он не признавал скорости. Он просто был.
И ещё одна деталь. В конце XIX века лошадей из конки попытались убрать, заменив их «дымопыркой» — небольшим локомотивчиком. Дымопырка! Паровой трамвай. Он дымил, пыркал, пах углём и гарью. Но лошади остались. Потому что дымопырка была капризной, дорогой и ненадёжной. А лошадь — простой, дешёвой и предсказуемой. И пахла она привычно. По-домашнему. По-петербургски.
Глава шестая: Конец эпохи — как автомобили вытеснили лошадей
А потом пришли автомобили. Первый автомобиль выехал на улицы Петербурга 21 августа 1895 года. Это был Benz Patent-Motorwagen, приобретённый архитектором Жиргалевым за три тысячи рублей. Машина развивала скорость до 26 километров в час. И — пахла. Бензином. Маслом. Гарью. Другим запахом.
Поначалу автомобилей было мало. Их боялись. Лошади шарахались. Извозчики смеялись. Газеты писали: «Шум и треск, издаваемый автомобилями, неизбежны и неотвратимы». Шум. Треск. Но не запах. Пока не запах.
Но постепенно автомобили вытеснили лошадей. После революции 1917 года процесс ускорился. В 1920-х годах лошадей становилось меньше. Конюшни закрывались. Извозчики уходили. И запах слабел. Медленно. Постепенно. Но необратимо.
Лихачёв писал: «Другим стал запах уличного воздуха, даже его ощущение лицом. Десятки тысяч лошадей, обдававших прохожих своим теплом, исчезли». Десятки тысяч лошадей. Обдававших. Теплом. И запахом. Исчезли. И воздух стал другим. Холодным. Пустым. Стерильным.
Советский писатель Лев Успенский вспоминал, что до конца 1920-х годов традиционным питерским запахом был «устоявшийся дух конского навоза». До конца 1920-х! Значит, ещё жил. Ещё дышал. Ещё пах. А потом — исчез. Как исчезли конюшни. Как исчезли извозчики. Как исчезла лошадиная эпоха.
Глава седьмая: Чем пахнет современный Петербург — и чем он пахнуть перестал
Сегодня Петербург пахнет морем и ледяным чугуном. Историк Лапин говорит: «Дыхание чёрного чугуна морозного — особенный зимний петербургский запах. Рекомендую попробовать». Мёрзлый чугун. Это новый запах. Запах трамваев, оград, мостов. Запах металла. Запах города, который перестал быть лошадиным.
Но кое-что осталось. В районе Техноложки до сих пор пахнет табаком — наследие табачного завода, работавшего с XIX века. На Обводном канале пахнет резиной — наследие завода «Красный треугольник». У кондитерских фабрик пахнет ванилью и шоколадом. У Ленинградского зоопарка — лошадьми. Потому что зоопарк в центре города, а по улицам ещё катают туристов на каретах, запряжённых лошадьми.
Лошади вернулись. Но не как транспорт. Как аттракцион. Как память. Как запах, который напоминает о том, чем был Петербург. И чем он перестал быть.
Художественная вставка: «Последняя конюшня» (в стиле Д. С. Лихачёва)
Я помню, как исчезали лошади. Это было постепенно. Сначала их стало меньше на Невском. Потом — на Садовой. Потом — на окраинах. Конюшни закрывались одна за другой. Извозчики уходили. Кто — в трамвайные парки. Кто — в гаражи. Кто — просто исчезал. Как исчезает всё старое. Как исчезает всё живое.
Я помню последнюю конюшню. Она была на Петроградской стороне, в переулке. Маленькая, тёмная, с низкими дверями. В ней стояли три лошади. Старые, больные, никому не нужные. Их хозяин, старик, уже не работал извозчиком. Он просто жил с ними. Кормил. Поил. Чистил. И дышал их запахом.
Я зашёл туда однажды. Просто так. Запах ударил в нос — густой, тёплый, знакомый. Я стоял и вдыхал. И вспоминал. Вспоминал, как пахло моё детство. Как пахли улицы. Как пахла жизнь.
Старик посмотрел на меня и сказал: «Ты, барин, не морщись. Это жизнь пахнет. Скоро не будет. Скоро всё другое будет. А ты запомни. Пусть в тебе останется».
Я запомнил. Я вдыхал. Я дышал. Я запоминал. И теперь, когда я пишу эти строки, я чувствую этот запах. Он живёт во мне. Как память. Как Петербург. Как жизнь, которая была. И которая никогда не вернётся.
Глава восьмая: Почему запах конюшни — это не «вонь», а «аромат»
А теперь — главное. О том, почему мы должны говорить об этом запахе с уважением.
Нам, людям XXI века, запах лошадиного навоза кажется неприятным. Мы привыкли к чистоте. К стерильности. К отсутствию запаха. Мы забыли, что жизнь пахнет. Что жизнь — это пот, навоз, сено, кожа. Что жизнь — это тепло, которое идёт от живого существа. От лошади. От человека. От города.
Для петербуржцев XVIII–XIX веков запах конюшни был нормой. Они привыкли к нему. Они не замечали его. Он был частью их мира. Как для нас — запах бензина. Как для наших детей — запах интернета (которого нет, но который есть).
Историк Лапин говорит: «Восприятие через запахи чрезвычайно эмоционально. Вид или звук может нас не шевельнуть, но запах обязательно тронет». Запах трогает. Он проникает в нас. Он остаётся в нас. Он живёт в нас. Даже если мы не хотим. Даже если мы забыли. Даже если мы думаем, что перестали его чувствовать.
Запах конюшни — это память о городе, который был. О городе, где лошади были главным транспортом. Где извозчики были главными людьми на улицах. Где навоз был главным запахом. И где жизнь была живой. Тёплой. Настоящей.
Вместо эпилога: Как почувствовать запах исчезнувшего города
Если вы хотите почувствовать запах исчезнувшего Петербурга — не просто прочитать о нём, а именно почувствовать — вот несколько советов.
Приезжайте в Петербург зимой. В январе или феврале. Идите в Ленинградский зоопарк. Там есть лошади. Живые. Тёплые. Пахнущие. Подойдите к ним. Вдохните. Это не тот запах. Но это часть того запаха. Память о нём.
Найдите старую конюшню. Их осталось мало. Но они есть. Во дворах, в переулках, на окраинах. Названия улиц сохранили память: Конюшенная, Конюшенный переулок, Конюшенная площадь. Походите там. Принюхайтесь. Может быть, вам почудится. Может быть, вы услышите — не носом, а памятью — этот запах. Тёплый. Густой. Живой.
А ещё — дышите. Просто дышите петербургским воздухом. Он другой сейчас. Он пахнет морем и чугуном. Но где-то глубоко — в подвалах, во дворах, в старых стенах — живёт тот самый запах. Запах лошадей. Запах извозчиков. Запах конюшни. Запах Петербурга, которого больше нет. Но который всегда с нами.