Представьте, что вы — петербуржец первой трети XVIII века. Вечереет. Вы выходите на Невскую першпективу, и вместо привычного нам уличного света вас встречает нечто. Не яркое, не ровное, не надёжное. А тёплое, дрожащее, пахнущее. Чем пахнущее? Об этом мы сегодня и поговорим. Потому что история петербургского уличного освещения — это не только история света. Это история запахов. И, как выясняется, запах сосновой древесины здесь далеко не единственный и уж точно не самый главный.
Глава первая: Как Пётр I устроил в Петербурге «световую революцию»
До Петра на Руси ночью было темно. Не в переносном, а в самом буквальном смысле. Улицы русских городов в ночное время совсем не освещались. Те, кому приходилось идти ночью, брали с собой фонари. Обычно же с наступлением темноты жизнь в городе совершенно замирала. Представляете себе этот режим? Никаких ночных прогулок, никаких «пойдём кофейку выпьем», никаких «я быстро, туда и обратно». Темнота — и всё, сиди дома.
Пётр Алексеевич, человек решительный и не терпящий возражений, решил эту проблему. Причём решил её первым в России. Уже в 1706 году он распорядился повесить фонари на фасадах домов близ Петропавловской крепости. Но это были, так сказать, «домашние» фонари, частная инициатива. А вот регулярное уличное освещение началось позже.
18 марта 1721 года генерал-полицмейстер Девиер подал в Сенат донесение: «Его Царское величество указал в Санкт-Петербурге ночные фонари учредить таким образом, который поставлен у дома Его Величества». В результате была детально подсчитана стоимость работ — количество фонарей, расходы на содержание огня, «ежели гореть по 5 часов в сутки», стоимость и количество конопляного масла. Пять часов в сутки! Вот это был режим. Не то что нынешние шестнадцать часов зимой.
29 апреля 1721 года Сенат принял решение «О содержании по улицам фонарей». А осенью 1723 года на Невском проспекте установили 595 масляных фонарей. К концу того года в городе уже работали 64 фонарщика, обслуживавшие все эти сотни огней. Петербург стал первым городом в России, где появилось регулярное уличное освещение. И, как заметил ещё в 1914 году техник отдела по освещению столицы Георгий Семенович, «в этом отношении он оказался счастливее многих европейских городов, ожидавших организации освещения целые столетия».
Но вернёмся к запахам. Потому что именно здесь начинается самое интересное.
Глава вторая: Конопляное масло, или «Вонючий сюртук» как часть городского пейзажа
Первые петербургские фонари были созданы по эскизам французского архитектора Жана Батиста Леблона. Конструкция — проще некуда: невысокий деревянный столб, к которому крепился металлический фонарь со стеклянными окошками и дверкой. Внутри стояла лампа с конопляным маслом.
Вот оно, ключевое слово. Конопляное масло. Не сосновая древесина, не воск, не жир. Именно конопляное масло было первым топливом петербургских уличных фонарей. И пахло оно, мягко говоря, не розами.
Конопляное масло — субстанция с характером. Свежее оно пахнет довольно специфично, а прогорклое — просто отвратительно. В литературе того времени мы находим прямые свидетельства. Гоголь в «Невском проспекте» предостерегал: «Далее, ради бога, далее от фонаря! И скорее, сколько можно скорее, проходите мимо. Это счастие ещё, если отделаетесь тем, что он зальёт щегольской сюртук ваш вонючим маслом». «Вонючим маслом» — это не метафора. Это точное описание.
Фонари должны были гореть до полуночи, но обычно гасли раньше. Почему? Потому что съедобное масло воровали фонарщики. Да-да, конопляное масло было не только топливом, но и продуктом питания. Фонарщики, люди практичные, не видели причин заливать в фонарь то, что можно съесть. Поэтому в масло стали добавлять скипидар — чтобы отбить аппетит. Скипидар пахнет ещё резче. Представьте себе этот букет: прогорклое конопляное масло плюс скипидар. И это — на каждой улице, в каждом фонаре, каждую ночь.
А теперь — обещанная сосновая древесина.
Глава третья: Пахли ли фонарные столбы сосной?
Деревянные столбы, на которых крепились фонари, действительно изготавливались из дерева. Какого именно? Прямых документов, которые бы утверждали: «Столбы делать из сосны сибирской, образца 1723 года», — у нас нет. Но есть косвенные данные. Для строительства в Петербурге и окрестностях использовались хвойные породы — сосна, ель, лиственница. Северная сосна обладала наилучшим иммунитетом и могла сохранять свои свойства в течение столетий. Столбы для опор освещения делали из северной сосны — это факт, подтверждённый современными производителями и историческими данными.
Пахла ли сосна? Свежесрубленная — да, смолой и хвоей. Но столбы, которые стояли на улицах годами, под дождём и снегом, теряли этот запах. Их обрабатывали для защиты от гниения, и запах смолы перебивался запахом масла, копоти и уличной сырости. Так что запах сосновой древесины — это, скорее, поэтическая метафора, чем реальность петербургских улиц XVIII века. Красивая метафора. Но не главная.
Главный запах города исходил от содержимого фонарей.
Художественная вставка: «Фонарщик Гаврила» (в стиле Н. В. Гоголя)
Была уже глубокая петербургская ночь, та самая ночь, когда Невский проспект перестаёт быть «всеобщей коммуникацией» и превращается в нечто иное — в тёмную, сырую трущобу, где редкие фонари горят, как больные глаза, и от каждого из них исходит такой запах, что хоть святых выноси.
Гаврила, фонарщик четвёртого разряда, шёл по улице с лестницей на плече и с ведром прогорклого масла в руке. Он был человек положительный, обстоятельный, и запах, окружавший его, был для него столь же привычен, как для писца — запах чернил. Гаврила не замечал его. Но другие замечали. О, как замечали!
Вот идёт господин в шинели. Видит фонарь — и переходит на другую сторону. Вот барышня в капоре — и та прижимает платок к носу. А вот пьяный сапожник Матвей, который, напротив, идёт прямо на фонарь, потому что ему всё равно. Матвей спотыкается, хватается за столб — и остаётся с рукой, пахнущей маслом. До утра. Может быть, до конца недели.
«Эх, — думал Гаврила, поднимаясь по лестнице к очередному фонарю. — И зачем только эти баре жалуются? Масло как масло. Конопляное. Скипидаром отдаёт — так это для пользы. Чтобы не пили. А то повадились, понимаешь, фонарный спирт хлебать. Спирт им, видите ли, не тот. А ты поработай с моё — узнаешь, какой он, этот спирт».
Он открыл дверцу фонаря, и запах ударил в лицо — густой, тяжёлый, знакомый до тошноты. Гаврила крякнул, залил масло, поправил фитиль и зажёг. Свет вспыхнул — тусклый, жёлтый, дрожащий. И вместе с ним вспыхнул и запах — ещё сильнее, ещё гуще, ещё невыносимее.
«Ну, вот, — сказал Гаврила с удовлетворением. — Горит. Пусть теперь жалуются. Пусть пишут в газеты. А фонарь горит. И будет гореть. Потому что без фонаря — что? Темнота. А с фонарём — хоть какой-никакой, а свет. И запах. Куда ж без запаха».
Он спустился с лестницы и пошёл к следующему фонарю. А запах плыл за ним, как шлейф, как судьба, как непременная часть петербургской ночи.
Глава четвёртая: Спирт, скипидар и «дурно пахнущая добавка»
К середине XVIII века в фонарях стали использовать керосин. Но это, как выяснилось, было не самое удачное решение. Керосин обладал резким, неприятным запахом, который мог сохраняться на протяжении нескольких месяцев. Представьте себе улицу, где каждый фонарь пахнет керосином. Пройти по такой улице — уже испытание. А жить рядом — мучение.
Однако настоящий комедийный триумф петербургского освещения наступил с появлением спиртовых фонарей. В 1849 году часть масляных фонарей начали заменять устройствами, в которых сжигалась спирто-скипидарная смесь. Хлебный спирт горел ярче и чище масла. Но была одна проблема. Фонарщики его выпивали. Половина горючего предсказуемо исчезала — не в огне, а в желудках обслуживающего персонала.
Власти боролись с этим как могли. Сначала в спирт добавляли скипидар — чтобы отбить вкус. Не помогло. Русский человек, если он решил выпить, его не остановит никакой скипидар. Тогда пошли на крайние меры: в спирт стали добавлять дурно пахнущую добавку. Специально. Чтобы фонарщик, даже если очень захочет, не смог это выпить. Московский брандмайор Беринг лично распорядился добавлять в «вожделенный фонарный спирт отвратительную пахучую жидкость». И, надо сказать, это сработало. Фонарщики перестали пить. Но улицы приобрели новый аромат — теперь к запаху масла и скипидара добавился запах этой самой «отвратительной пахучей жидкости». История умалчивает, чем именно она была. Но, судя по результату, это было нечто незабываемое.
К концу 1850-х годов в Петербурге насчитывалось 3132 масляных, 936 газовых и 4426 спиртовых фонаря. Почти половина — спиртовые. Представьте, каким был воздух на улицах.
Глава пятая: Газ — «химера» или спасение?
В 1839 году в Петербурге появились первые газовые фонари. 27 сентября 1839 года ceremonially зажгли 204 газовых фонаря. Они заменили 215 масляных на Дворцовой площади, Малой и Большой Морских улицах, Невском проспекте. Газ был дешевле масла, горел ярче и, что немаловажно, не пах прогорклым маслом.
Но и здесь не обошлось без приключений. Газовое освещение вызывало у горожан страх и недоверие. Люди положительные, но люди старины считали, что осветить город газом — это «химера», признак умственного повреждения. Боялись ядовитости газа, того, что он может взорваться, и не понимали, как это — горит воздух без фитиля. Представьте себе эти разговоры: «Газ? Да это ж отрава! Говорят, от него люди слепнут!» — «Да что вы, барыня, он же не пахнет!» — «Не пахнет? Тем хуже! Значит, он коварный!»
Газ, действительно, пахнет. Точнее, пахнет не сам газ (метан или светильный газ практически не имеет запаха), а примеси — сероводород, аммиак, продукты неполного сгорания. Николай I, распорядившись осветить газом территорию вокруг Зимнего дворца, специально приказал «принять меры, чтобы при таковом освещении газом не мог проникнуть во дворец запах от оного». Император заботился о том, чтобы его не беспокоили не только политические, но и ольфакторные неудобства.
Художественная вставка: «Запах газа» (в стиле Ф. М. Достоевского)
В тот вечер я возвращался домой по Малой Морской. Было уже темно, и газовые фонари горели — бледным, голубоватым, неживым светом. Я шёл и думал о своём, о вечном, о том, что человек есть существо, обречённое страдать, и что страдание его тем сильнее, чем больше он пытается его избежать. Но потом я почувствовал запах.
Это был не запах прогорклого масла, к которому я привык с детства. Это был другой запах — тонкий, химический, чуть сладковатый. Он не бил в нос, не вызывал тошноты. Он просто был. И в этой своей незаметности он был страшнее масла. Масло кричало о себе. Газ молчал. А молчаливый яд — он всегда опаснее.
Я остановился и посмотрел на фонарь. Внутри что-то шипело, что-то горело, что-то жило своей собственной, непонятной жизнью. И я подумал: вот так и мы. Горим, светим, а сами не знаем, чем пахнем. Может быть, от нас тоже пахнет чем-то неуловимым, чем-то химическим, чем-то, что нельзя назвать, но что проникает в чужую душу и остаётся там навсегда.
Я пошёл дальше. Запах газа тянулся за мной, как воспоминание. Как совесть. Как Петербург.
Глава шестая: Керосин, электричество и конец эпохи запахов
Керосиновые фонари появились в Петербурге в 1863 году. Керосин был дешевле газа и спирта, горел ярче масла и, что немаловажно, не воровался фонарщиками с такой охотой, как спирт. Но запах. Резкий, тяжёлый, стойкий. Керосин обладал «неприятным запахом, который может сохраняться на протяжении нескольких месяцев, если пролить его в помещении». На улице он выветривался быстрее, но всё равно оставался частью городской атмосферы.
А потом пришло электричество. В 1873 году изобретатель Александр Лодыгин установил первый в мире уличный электрический фонарь на Одесской улице. В 1879 году на Литейном мосту зажглись дуговые лампы Яблочкова. В 1883 году заработала электростанция на Мойке, и Невский проспект озарился электрическим светом.
Электрический свет не пах. Совсем. Он был чистым, ярким, ровным. И — безмолвным. Он не шипел, не коптил, не оставлял следов на сюртуках. Он просто был. И в этой своей стерильности он был чужим для старого Петербурга. Город, который веками пах маслом, спиртом, скипидаром и керосином, вдруг перестал пахнуть. И это было, пожалуй, самой большой революцией.
К 1914 году в Петербурге насчитывалось 13 950 уличных фонарей: 3020 электрических, 2505 керосиновых и 8425 газовых. Газовые и керосиновые ещё держались, но их дни были сочтены. К концу 1920-х годов все уличное освещение Ленинграда перевели на электричество.
Эпоха запахов закончилась.
Художественная вставка: «Свет без запаха» (в стиле А. А. Ахматовой)
Я помню запах. Это было в детстве, в Царском Селе, когда мы гуляли по аллеям Екатерининского парка, и фонари зажигались — один за другим, медленно, торжественно. Тогда ещё были масляные. Они пахли. Пахли чем-то тёплым, живым, чуть горьковатым. Я не знала, что это конопляное масло. Я думала — так пахнет вечер.
Потом появились газовые. У них был другой запах — тонкий, тревожный, как запах чужого письма. Я помню, как отец морщился и говорил: «Опять этот газ. Дышать нечем». Но я дышала. Я вдыхала этот запах и запоминала его. Потому что я уже тогда знала, что всё это — уйдёт.
И оно ушло. Теперь фонари не пахнут. Они светят — и всё. Ровно, ярко, безмолвно. И от этого мне иногда становится страшно. Потому что если свет не пахнет, значит, он не живёт. А если он не живёт, то что же это за свет?
Я иду по Ленинграду — по тому городу, который был, который есть, который будет. Фонари горят. Они не пахнут. И я вспоминаю тот запах — далёкий, тёплый, горьковатый. Запах вечера. Запах детства. Запах города, которого больше нет.
Глава седьмая: Так чем же пах Петербург?
Давайте подведём итог. Чем пахли улицы Северной столицы в разные эпохи?
1723–середина XVIII века: прогорклым конопляным маслом. Резко, неприятно, но — уютно. Это был запах первых фонарей, первых ночей, первых шагов Петербурга к статусу европейской столицы.
Середина XVIII — начало XIX века: керосином. Резче, химичнее. Керосин пах опасностью и техническим прогрессом.
1819–1839: газом (поначалу — с примесями, потом — очищенным). Тонкий, тревожный, неживой запах. Запах будущего, которое пугало.
1849–1850-е: спирто-скипидарной смесью плюс дурно пахнущая добавка. Самый комичный и самый невыносимый период. Смесь спирта, скипидара и «отвратительной пахучей жидкости» — это был букет, достойный отдельного романа.
1863–1910-е: керосином (снова). Плюс остатки газа. Плюс редкие островки электричества, которые не пахли вообще.
1880-е — наши дни: ничем. Электричество победило. Запахи ушли. Остались только воспоминания.
И где же во всём этом запах сосновой древесины? Он был. Но не в фонарях. Он был в столбах — сосновых, крепких, просмолённых, поставленных на улицах молодым Петербургом. Он был в заборах, в мостовых, в деревянных настилах, в домах, в дровах, в печах. Сосна пахла городом. А фонари пахли нефтью, спиртом и отчаянием фонарщиков. Две эти запаха сплетались в один — запах Петербурга, который мы потеряли.
Вместо эпилога: Как пахнет свет?
Если вы когда-нибудь зажигали керосиновую лампу, вы знаете этот запах. Резкий, тёплый, немного тревожный. Если вы когда-нибудь нюхали прогорклое масло, вы знаете, что это не самый приятный аромат. Если вы когда-нибудь стояли рядом с газовым фонарём, вы чувствовали что-то неуловимое, химическое, почти неуместное.
Петербург пах. Он пах всегда. Он пахнет и сейчас — мокрым асфальтом, кофе из кофеен, выхлопными газами, духами прохожих, водой каналов. Но тот, старый запах — масла, спирта, скипидара и сосновой смолы — ушёл. Остался только в книгах, в воспоминаниях, в стихах.
И всё же. Если вы окажетесь в Петербурге тёмным вечером, найдите старый двор, где ещё сохранились чугунные фонари — не электрические, а те, что помнят. Принюхайтесь. Может быть, вам почудится. Может быть, вы услышите — не носом, а памятью — этот запах. Запах города, который горел, светил и пах. Пах жизнью. Пах историей. Пах нами.
Петербург — город, который пахнет. Даже когда не пахнет.