Город без света — это не просто город, в котором выключили рубильник. Это город, который перестал быть городом в привычном смысле. Улица без фонаря — не улица, а тёмная вода, по которой люди плывут вслепую, нащупывая берег. Но даже в кромешной тьме блокадного Ленинграда свет не исчез окончательно. Он спрятался, притворился, изменил форму — но не сдался. И в этом, если вдуматься, весь Петербург: город, который умеет быть тёмным, не будучи побеждённым.
Эта история — о блокадных фонарях, о людях, которые их берегли, и о свете, который то угасал, то возвращался, то принимал совершенно неожиданные формы — от синих лампочек на лестничных клетках до фосфоресцирующих значков на груди прохожих. О уличном освещении Ленинграда военных лет, которое не освещало улиц — и всё-таки было.
Город, который погасил себя сам
Начнём с неожиданного факта: светомаскировка пришла в Ленинград ещё до Великой Отечественной. Зимой 1939 года, когда началась Советско-финская война, город впервые погрузился во тьму. Военно-воздушные силы Финляндии не могли серьёзно угрожать Ленинграду — но затемнение ввели. Историк Аркадий Маньков записал 29 ноября 1939 года: «Вечером Ленинград исчез — его поглотила тьма». Трамваи ползли в кромешной темноте, номера нащупывали буквально носом. На перекрёстках стояли плотные толпы людей, лиц которых не было видно. Только голоса.
Уже тогда лампочки на лестничных клетках заменили на синие, а в домовых фонарях вворачивали синие лампы. Часто обычные лампы просто красили в синий цвет — подручными средствами, ультрамарином, любой синей краской, какая была. Машины получили синие фары. Окна завешивали плотными шторами, тёмной тканью, обоями или фанерой. Свет не должен был вырываться наружу — ни одним лучом, ни одним просветом. За просвет в окне полагался штраф.
Когда в июне 1941-го началась Великая Отечественная, Ленинград уже знал, как быть тёмным. Опыт был. Но масштаб был совершенно другой.
И вот погасло всё. Не сразу, не разом — как задувают свечи по одной, а не все сразу, — но погасло. Сначала уличные фонари, потом витрины, потом синие лампочки на лестницах, потом и они — последние, жалкие, тусклые, — мигнули в последний раз, и сделалась такая тьма, какой, может быть, не было со времён сотворения мира, или была, но тогда ещё не было города, а было только болото, и мох, и мёртвая вода, и ветер с залива, и ничего больше. Но город-то был. Город остался. Только невидимый. Как человек, который зажмурился — и не может раскрыть глаз.
Тридцать тысяч фонарей, которым не суждено было гореть
К началу 1941 года на балансе треста «Ленсвет» находилось 30 335 уличных светильников. Протяжённость городских сетей уличного освещения составляла 1450 километров. Это была огромная, сложная, налаженная система — гордость городской инфраструктуры. Тридцать тысяч фонарей — это больше, чем в любом другом городе страны. Ленинградский трест наружного освещения, созданный в 1934 году, за семь лет проделал колоссальную работу: заменил устаревшие дуговые фонари на современные лампы накаливания, внедрил централизованное управление с единого диспетчерского пульта, построил сети по всему городу.
И вот — война. Уличные фонари погасили в первые же дни. Светомаскировка была делом жизни и смерти: любой луч света с земли мог стать ориентиром для вражеской авиации. Фонари, витрины, реклама — всё было погашено. В случае, если на каком-то участке случайно загорался фонарь, свет немедленно гасился, о факте сообщалось на диспетчерский пульт. Пульт, впрочем, скоро перестал работать — но об этом позже.
К сентябрю 1941 года кольцо блокады замкнулось. 8 сентября гитлеровские войска заняли Шлиссельбург — последний путь по суше был отрезан. А к ноябрю началось самое страшное: энергетическая блокада. Электростанции, снабжавшие город, одна за другой выходили из строя. ГЭС Роухиала была захвачена врагом 22 августа. Нижне-Свирская ГЭС и Волховская ГЭС прекратили подачу 30 августа. Дубровская ГРЭС была захвачена 7 сентября. Основное оборудование Волховской ГЭС демонтировали и вывезли на Урал — чтобы не досталось врагу. На станции остались только два вспомогательных гидроагрегата по 1000 кВт, питавших железнодорожный узел Волховстрой.
В самом Ленинграде подвоз топлива к городским электростанциям прекратился. 25 января 1942 года стал «чёрным днём» для ленинградских энергетиков: во всей системе осталась одна работающая турбина на ТЭЦ-1 (бывшей первой электростанции на Обводном канале), выработавшая за весь день всего 70 тысяч кВт·ч — в 120 раз меньше довоенного уровня. Встал электротранспорт. Прекратилась подача воды. Погас свет в квартирах. Уличное освещение не работало уже давно, но теперь и внутри домов стало темно — окончательно, бесповоротно, на долгие месяцы.
И люди ходили по тёмным улицам, как по дну океана, где не проникает солнце, и каждый шаг был шагом в неизвестность — не знаешь, куда поставишь ногу, не знаешь, кого встретишь, не знаешь, вернёшься ли. А возвращались — потому что надо было возвращаться, потому что дома ждали, потому что где-то в этой тьме горела — нет, не горела, тлела — крошечная надежда, что завтра будет свет, что завтра зажгут фонари, что завтра город снова станет городом, а не чёрной дырой, в которой тонешь, как в болоте, и не за что ухватиться, кроме стены дома, которую нащупываешь рукой, и стена холодная, и стена мокрая, и стена — единственное, что есть.
Синие лампочки: свет, который не светил
При всём том,黑暗 не была абсолютной — по крайней мере, в первые недели. В городе существовала система маскировочного освещения, разработанная сотрудниками «Ленсвета» ещё до войны: синие лампы и специальные лампы белого света, которые не были видны с воздуха, но давали хоть какое-то представление о пространстве. На лестницах, в подъездах, в трамваях и троллейбусах горели синие лампочки — тусклые, мертвящие, превращающие лица в маски, но всё-таки — свет.
Синий цвет был выбран не случайно. Синий свет рассеивается в атмосфере быстрее, чем жёлтый или белый, и с высоты практически невидим. Кроме того, синий фильтр пропускал минимум энергии — лампочка давала не столько свет, сколько намёк на свет. Очевидцы вспоминали: «Странный мир! Там, где есть электрический свет, он синий, тусклый, мертвящий лица — на лестницах, в коридорах, в трамваях. В нескольких метрах от этого света мир кажется населённым невидимками: кто-то движется, вяло шагает, бормочет, а людей — нет!»
Синие лампочки стали приметой блокадного города — как 125 граммов хлеба, как мётлы на крышах, как радио, которое не замолкало. Но и они погасли — когда электричество исчезло окончательно. Сначала в квартирах, потом в учреждениях, потом — везде. Освещались только часть здания Главного штаба, некоторые кабинеты Смольного, отделения милиции, штабы зенитных батарей, центральная почта и телеграф, пожарная охрана и суды. Вся остальная энергия шла на оборонные предприятия, госпитали и хлебозаводы.
Когда погасли и синие лампочки, пришлось ходить по памяти. Люди натыкались друг на друга в темноте, падали — а ослабевшие от голода, упав, уже не могли подняться. Это была не просто неудобность. Это была смертельная опасность.
«Светлячки»: свет на груди
И вот тут появляется один из самых поразительных эпизодов истории блокадного освещения — фосфоресцирующие значки, которые ленинградцы назвали «светлячками».
Осенью 1941 года, когда город погрузился во тьму, перед ленинградцами встала задача: как ориентироваться в темноте, не нарушая светомаскировки? Карманные фонарики были под запретом — луч мог привлечь внимание врага и навести на цель. Керосиновые лампы — тоже. Спички — и те опасны: вспышка спички видна с высоты до тысячи метров.
Решение нашли учёные Радиевого института имени В. Г. Хлопина. Они разработали светящийся состав — смесь фосфора и солей радия, обеспечивавшую радиолюминесценцию: способность светиться в темноте без внешнего источника энергии. Состав наносился на небольшие значки-броши, которые прикреплялись к одежде. Свечение было очень слабым — его не замечали с воздуха, но на земле оно спасало жизни.
Производство «светлячков» запустили уже в ноябре 1941 года. Значки делали из чего придётся — из отходов и отбросов: использованных металлических банок, коробок, листов ржавой жести, обрезков целлулоида, лоскутов ткани, кусочков проволоки, кожи, картона, бумаги. В основе лежала незатейливая конструкция: до войны одна ленинградская артель выпускала броши в виде рамочек-пуговиц для фотографий. Мода на них прошла, и значки остались лежать на складах. В блокаду броши решили использовать по-новому: на их поверхность наносили светящийся состав.
«Светлячок» нужно было подержать несколько секунд у любого источника света — лампы, керосинки или горящей спички. Состав аккумулировал свет и затем медленно излучал его в темноте. Значок светился 5–6 часов, невзирая на дождь, снег или мороз. Журнал «Техника — молоди» в 1942 году писал: «Ни ветер, ни жара, ни холод, ни дождь, ни снег не погасят этот миниатюрный сигнальный фонарь».
Бледно-зелёные огоньки «светлячков» стали приметой блокадных улиц — таинственной, почти фантастической приметой. «Вечерами по тёмным улицам двигались призрачные точки фосфорных значков», — вспоминала блокадница Татьяна Фабрициева (Андриевская). «15 ноября мне исполнилось десять лет, и мне тоже подарили такую «блямбу»». Значки носили и патрули, и обычные горожане. «Светлячки» были совершенно незаметны с неба, но отлично видны на земле и помогали прохожим избегать столкновений на тесном ночном тротуаре.
Конечно, с сегодняшней точки зрения светящийся состав с солями радия — это радиоактивность, о которой тогда мало задумывались. Но в условиях блокады, когда не хватало даже хлеба, о сложных материалах речи не шло. «Светлячки» спасли жизни — и это главное.
И вот выходил он на улицу — не выхода, а вываливался, как выпадают из тёмной воды, — и тьма обнимала его, как любовница, крепко, жарко, не отпуская. И он шёл, и на груди у него горел маленький зелёный огонёк — не фонарь, не лампа, не костёр, а так, крошка света, капля, бисеринка, — но и она была светом, и она означала: здесь человек, здесь жизнь, здесь кто-то идёт и дышит, и не всё ещё потеряно, не всё ещё погасло, не всё ещё мертво. И другие огоньки плыли навстречу — зелёные, слабые, как светляки в траве июньской ночью, — и каждый огонёк был человеком, и каждый человек был огоньком, и вместе они составляли город — не тот, что был, а тот, что остался, — тёмный, голодный, мёрзлый, но живой, потому что есть свет, пока есть хоть кто-то, кто его несёт.
Ленсвет в блокаде: сорок женщин и телега с фонарями
А что же трест «Ленсвет», тот самый, в ведении которого находились все тридцать тысяч фонарей? К началу блокады в штате треста осталось около сорока человек — в основном женщины, потому что мужчины ушли на фронт. 19 сентября 1941 года управляющим трестом был назначен Дмитрий Иванович Афонин — вместо предыдущего руководителя, ушедшего в народное ополчение.
Работа не прекратилась, хотя наружным освещением практически не занимались. Из воспоминаний Мирры Ивановны Васильевой, которая устроилась в «Ленсвет» в мае 1942 года учеником электромонтёра: «Конечно, работа продолжалась и во время блокады, но наружным освещением практически не занимались. Работали гараж, бухгалтерия. В нашем гараже собирались машины из запчастей брошенных грузовиков. Выполнялись работы по демонтажу уличного светотехнического оборудования и его сохранению для будущей мирной жизни».
Это важная деталь. Сотрудницы «Ленсвета» не просто ждали конца войны — они работали. Убирали разбитые светильники, повреждённые фонарные опоры, арматуру. Чинили то, что уцелело. Но главное — снимали и увозили на телегах светильники художественной работы, чтобы сохранить их для будущей мирной жизни. Представьте: зима, голод, морозы, обстрелы — и женщины везут на телеге чугунные фонарные столбы и декоративные светильники в безопасные места. Не для того, чтобы они светили сейчас — для того, чтобы они светили потом. Когда-нибудь. Когда война кончится.
В распоряжении треста находилось шесть автомашин, четыре из них — с автовышками, на которых работали электромонтёры аварийно-восстановительной службы. Эти автовышки использовались для съёмки и демонтажа фонарей — и, надо полагать, для ликвидации последствий бомбёжек и артобстрелов.
В 1942 году коллективу пришлось прекратить работы по восстановлению уличных световых установок — потому что отремонтированное тут же разрушалось снова. Вражеские снаряды и бомбы не давали пощады ни фонарям, ни людям. Но ленсветовцы не сдались — они переключились на сохранение. Демонтаж, упаковка, вывоз, складирование. Из сохранившихся запчастей пытались поддерживать спецтехнику. В архивном фонде треста за 1942 год записано: «В течение 1942 г. в связи с военной обстановкой город не освещался, поэтому все показатели и расходы, связанные с освещением города, не были предусмотрены в плане. Основная работа треста заключалась в уборке разбитых фонарей и колпаков, а там, где это вызывалось технической необходимостью, укреплением и выравниванием существующих установок».
Была и ещё одна задача, о которой редко пишут. В условиях светомаскировки фонарные столбы — мёртвые, тёмные, невидимые — становились препятствиями на пути пешеходов и транспорта. Чтобы люди не натыкались, столбы красили светлой краской на метр от земли или наносили на них по периметру светящиеся линии. Тёмный столб с белым низом — вот так выглядел блокадный фонарь: не светильник, а ориентир, не источник света, а предупреждение. Не «иди ко мне», а «не наткнись на меня».
И стояли фонари — не горели, а стояли, как вехи, как столбы, как кресты на могилах, — и белые низы их были единственным, что отличало их от тьмы, и люди шли от фонаря к фонарю, как от острова к острову, перебираясь через тёмную воду улицы, и каждый фонарь был опорой, и каждый был спасением, хотя и не светил — не светил уже давно, может быть, никогда больше не будет светить, но стоял, и этого было достаточно, потому что в городе, где всё рушилось, то, что стоит, — уже подвиг.
Кабель жизни: свет по дну Ладоги
Самая невероятная часть истории блокадных фонарей — это, конечно, история о том, как свет вернулся. И вернулся он не откуда-нибудь, а со дна Ладожского озера.
В декабре 1941 года Военный Совет Ленинградского фронта принимает решение о восстановлении электропередачи с Волховской ГЭС. План, разработанный инженерами «Ленэнерго» Никодимом Тумановым и Иваном Ежовым, был дерзким до невероятия: проложить кабель по дну Ладожского озера. Подводный силовой кабель длиной более 110 километров, на напряжение 10 кВ, сечением 3×120 мм. Такого в Советском Союзе ещё не делали.
Кабель изготовили на ленинградском заводе «Севкабель» — первом кабельном заводе страны. Изоляцию пришлось делать из… бумаги для изготовления денег. На образцах в разрезе можно было увидеть водяные знаки — банкнотная бумага, выпущенная Ленинградским монетным двором, пошла на изоляцию кабеля, потому что другой бумаги нужного качества в городе просто не было. Кабель марки СКС намотали на более чем 40 барабанов, каждый весом около 11 тонн, и отправили в бухту Морье на восточном берегу Ладоги.
Прокладка началась в августе 1942 года. Кабельные вставки монтировались прямо на борту замаскированной баржи, которая двигалась по озеру со скоростью 2–2,5 км/ч. Кабель укладывался на глубину 18–20 метров. Работы велись по ночам, в полной тишине, под постоянной угрозой вражеских бомбардировок. Всего проложили пять параллельных ниток кабеля. Водолазы и работницы заводов разгружали и укладывали кабельные вставки вручную. Масса одного метра линии — 15 кг, соединительной муфты — 30 кг.
23 сентября 1942 года по первой «нитке» пошло напряжение. Энергетическая блокада была прорвана. С этого дня и до конца 1943 года Волховская ГЭС передала в Ленинград более 25 миллионов кВт·ч электроэнергии. Свет появился в домах — пока не во всех, не надолго, с перебоями, но появился. Запустились трамваи. Включились заводы.
Лимиты были жёсткими: на семью из трёх человек полагалось не более двух часов работы лампочки мощностью 40 Ватт в сутки. С 19 до 24 часов — и всё. Электронагревательные приборы были под строжайшим запретом. Если оборонным предприятиям требовалась дополнительная энергия — дома тут же отключали. 6 ноября 1942 года, к 25-летию Октябрьской революции, электричество включили в жилых домах — но всего на два вечера. Потом снова отключения и перебои более чем на месяц.
Но свет вернулся. И для ленинградцев это было чудо. Блокадники в своих дневниках писали: возвращение света на улицы и в дома стало чудом. Свет был символом надежды и жизни — не метафорой, а буквальным, физическим, осязаемым символом.
И вот зажглась лампочка. Маленькая, сороковаттная, тусклая, жёлтая, как больной зуб, как последняя свеча в доме, где всё уже сгорело, — но зажглась. И комната, которая была могилой, стала комнатой. И лицо человека, которое было лицом мертвеца, стало лицом живого — потому что свет упал на него, и в этом свете — жизнь, и надежда, и будущее, и всё то, ради чего стоило не умирать, стоило ждать, стоило тянуть эти страшные месяцы в темноте, в холоде, в голоде, в одиночестве, — всё это вдруг собралось в одной маленькой лампочке, сорок ватт, два часа в сутки, и больше не давали, но и этого было достаточно, чтобы понять: мы выживем.
Зимняя «Ледовая линия»: фонари на льду
Энергия, передаваемая по подводному кабелю, была критически важна, но недостаточна. Зимой 1943 года, чтобы увеличить пропускную способность Ладожской электропередачи и уменьшить потери, ленинградские энергетики совершили ещё один подвиг: построили «Ледовую линию» электропередачи — прямо на льду Ладожского озера.
13 января 1943 года, на второй день операции «Искра» (прорыв блокады), воздушную линию 60 кВ длиной примерно 30 километров включили в работу. Опоры — деревянные, облегчённые — вмораживали прямо в лёд озера. Кабель подвешивали к ним. Строительство длилось двенадцать дней, велось одновременно с двух берегов — западного и восточного — навстречу друг другу, к середине озера.
«Ледовая линия» просуществовала 68 дней — до начала таяния снегов. За это время Ленинград получил по ней 30 миллионов кВт·ч энергии. Когда лёд начал таять, линию демонтировали. В мае 1943 года соорудили новую высоковольтную линию 110 кВ Волхов — Ленинград с переходом через Неву на сваях старого железнодорожного моста. После полного снятия блокады смонтировали постоянный, так называемый Шлиссельбургский переход.
А кабель жизни — тот самый, ладожский, сделанный из денег, проложенный по дну, обстреливаемый, рвущийся, чинимый снова — после войны подняли со дна Ладоги и использовали при ремонте городских линий электропередачи. Значительную часть ладожского кабеля проложили под Невским проспектом — для освещения главной магистрали города. Сегодня, проходя по Невскому, вы, возможно, идёте прямо над «кабелем жизни». Он до сих пор участвует в электроснабжении зданий, находясь под асфальтом. Бумажные водяные знаки на изоляции давно истлели, но медь жива.
Возвращение трамвая: ещё один свет
15 апреля 1942 года по улицам Ленинграда вновь пошёл пассажирский трамвай. Это событие напрямую связано с историей блокадных фонарей — потому что трамвай, как и фонарь, был знаком того, что город жив. Трамвай потребляет электроэнергию, значит, электричество есть, значит, где-то горят лампы, значит, жизнь возвращается.
Первые трамваи вышли на пять маршрутов: №№ 3, 7, 9, 10, 12. Из трамвайного парка № 3 (ныне имени Леонова) отправились 116 трамваев, 317 вагонов. Водитель Александра Комарова вспоминала, как утром 15 апреля вывела на линию трамвай маршрута № 7. Платили за проезд те же 15 копеек, что и до войны. Писатель Николай Тихонов сказал: «Весну 1942 года в городе «делали» не ласточки, а трамваи».
Трамваи были подвергнуты строжайшей светомаскировке. Буферные фонари оборудовали специальными козырьками, освещение салона затемнили, чтобы вагоны не были заметны с воздуха. Остановки периодически переносили, чтобы запутать врага. Военное командование фронта потребовало ликвидировать искрение токоприёмников — искры над крышей трамвая могли стать ориентиром для артиллерийского наведения. Инженер Михаил Сорока, начальник Трамвайно-троллейбусного управления, нашёл решение: поставил на моторный вагон два бугеля, соединённых параллельно. Искры сыпаться перестали.
Немцы, наблюдавшие за городом, были удивлены: в городе, который они считали обречённым, восстановили трамвайное движение. Это было не просто транспортное событие — это был психологический удар. Город жил. Город двигался. Город не сдавался.
И хотя уличные фонари всё ещё не горели, трамвай с затемнёнными фонарями, ползущий по тёмным улицам, был светом — движущимся, живым, непокорённым.
Девушки с автовышек: восстановление
В 1943 году восстановление уличного освещения возобновилось. Квалифицированных электромонтёров катастрофически не хватало — и новичков обучали прямо в процессе работы. 9 апреля 1943 года приказом треста «Ленсвет» была организована центральная аварийно-восстановительная служба для ликвидации последствий вражеских артобстрелов и бомбардировок.
С декабря 1943 года уличное освещение начали восстанавливать девушки-бойцы Местной противовоздушной обороны (МПВО). Девушки — потому что мужчин не было. Они работали на автовышках, поднимались к фонарям, меняли разбитые стёкла и лампы, чинили провода, восстанавливали опоры. Под обстрелом, в холод, в голод. Это были первые островки света — буквально: несколько десятков фонарей, горящих на отдельных улицах, как маяки в тёмном море.
Но к январю 1944 года уличное освещение было разрушено на 80–85 процентов. Из тридцати тысяч светильников уцелело — или подлежало восстановлению — едва ли пятая часть. Сети были порваны. Опоры повалены. Арматура разбита. Стёкла разлетелись по мостовой. Каждая восстановленная лампа была победой — маленькой, незаметной, но победой.
Май 1945: фонари горят снова
27 января 1944 года блокада Ленинграда была полностью снята. Но уличное освещение вернулось не сразу — ещё целый год город восстанавливал сети. Летом 1944 года начался ремонт уличного освещения, и к маю 1945 года на улицах и проспектах, набережных и мостах Ленинграда вновь загорелись уличные фонари. После трёх с половиной лет затемнения и маскировки центр города вновь озарился электрическим светом.
Режим светомаскировки был отменён 28 апреля 1945 года — как в Ленинграде, так и в Москве. Синие лампочки на лестничных клетках выкрутили. Окна раздёрнули. Шторы сняли. Фонарные столбы, покрашенные белой краской в нижней части, начали возвращать к нормальному виду.
После снятия блокады ленинградцы приступили к восстановлению города — и «ленсветовцы» были в числе передовых коллективов. Управляющий трестом Дмитрий Афонин писал: «План I квартала 1944 года трест перевыполнил». Но тут же добавлял — по-деловому, без самодовольства: «Но нам нельзя зазнаваться. У нас много ещё внутренних неполадок: эксплуатация уличного освещения недостаточно налажена, качество работ не всегда на высоте, много рабочего времени уходит на подготовку работ, имеются факты опозданий и даже прогулов».
Человек, переживающий блокаду, и при этом беспокоящийся о прогулах и качестве работ — это, согласитесь, достойно восхищения. Не до конца лишился чувства долга, не потерял представления о норме — даже когда норма была «не умереть», он умудрялся требовать от себя и других чего-то большего.
К 1950 году — всего через пять лет после Победы — система уличного освещения не только была восстановлена, но и превысила довоенный уровень. Тридцать тысяч фонарей, разрушенных на 85%, вернулись — и стали больше, чем были.
И вот горят фонари. Обычные, жёлтые, тёплые, как хлеб, — горят, и отблёски дрожат в лужах, и тени деревьев ложатся на стену дома, и человек идёт по тротуару, и видит, куда идёт, и не боится, и не спотыкается, и не падает, и домой приходит живым, и зажигает дома свет — не синий, не тусклый, не мертвящий, а обычный, человеческий, тёплый, — и садится ужинать, и радио говорит что-то мирное, и за окном — фонари, фонари, фонари. И кажется, что так было всегда. Но те, кто помнит тьму, знают: нет, не всегда. И каждый раз, когда зажигается свет, — это маленькое чудо, о котором никто не думает, пока однажды свет не погаснет. А потом — думают. О, как думают!
Ольга Берггольц и свет, который над нами горит
Нельзя писать о блокадных фонарях и не вспомнить Ольгу Берггольц — «музу блокадного Ленинграда», голос которой звучал из репродукторов на улицах города все 872 дня блокады. Берггольц, пережившая гибель мужа, голод, аресты и потерю ребёнка, писала о свете с той простотой, которая доступна только тем, кто прошёл через тьму.
В стихотворении «Февральский дневник» она обращается к ленинградцам: «Я буду сегодня с тобой говорить, товарищ и друг мой ленинградец, о свете, который над нами горит, о нашей последней отраде». Свет «над нами» — это и метафора, и реальность: те крохи электричества, которые ещё подавались на отдельные объекты, и те огоньки «светлячков», которые горели на груди прохожих, и тот внутренний свет, без которого невозможно было выжить.
Берггольц знала, о чём писала. Она работала на радио, выступала, читала стихи — в затемнённом городе, по синей лампочке, по памяти. Её голос был своеобразным фонарём — звуковым, невидимым, но освещающим путь. «Никто не забыт, ничто не забыто» — эти слова, высеченные на мемориальной стене Пискарёвского кладбища, тоже принадлежат ей. Свет памяти — тоже свет.
А ещё была «Блокадная ласточка» — значок из жести в виде ласточки с письмом в клюве, который множество ленинградцев носило весной 1942 года на груди. Как и «светлячки», ласточка была знаком — не света, а надежды: «Это было знаком доброй вести, это означало: «Жду письма»». Ласточка и светлячок — два крошечных значка, два огонька на груди блокадного города. Один — светящийся, другой — нет. Но оба — свет.
Фонарные столбы как ориентиры
В условиях полной темноты фонарные столбы, лишённые своих светильников, играли неожиданно важную роль. Они были единственными ориентирами на тёмных улицах — без них невозможно было понять, где тротуар, где проезжая часть, где поворот. Трест «Ленсвет», понимая это, разработал систему ориентирования по фонарным столбам: столбы красили светлой краской на метр от земли, или наносили на них по периметру светящиеся линии из того же состава, что и «светлячки».
В документах «Ленсвета» тех лет есть донесение о разработке ориентиров «в условиях УП и ВТ» (условия полного и временного затемнения). Предлагалось использовать опоры, включательные киоски, настенные ящики и светильники в качестве ориентиров. Всего по городу было установлено около 12 000 опор уличного освещения — 7000 деревянных столбов и 5000 металлических колонн. Колонны располагались вдоль тротуаров с интервалом 40–60 метров, деревянные столбы — чаще, на 25–35 метров друг от друга.
Светящиеся линии на столбах были видны в темноте на несколько метров — ровно столько, чтобы пройти от одного столба до другого. Не свет, а путь. Не освещение, а направление. Не фонарь, а компас. Но и это было лучше, чем ничего — чем полная, безориентирная, глухая тьма.
Деревянные столбы были уязвимы — они гнили, ломались под обстрелами, служили дровами в голодную зиму (это, увы, факт: в первую блокадную зиму ленинградцы разбирали всё, что горит, и фонарные столбы не были исключением). Металлические колонны были прочнее, но и их рвало осколками. К 1944 году уцелевших опор оставалось едва ли 15–20 процентов от довоенного количества.
Свет, который не погас
Что такое блокадный фонарь? Это не работающий светильник. Это мёртвый столб с разбитым стеклом и погнутой арматурой. Это тёмная точка на тёмной улице. Это не свет — это отсутствие света, обнесённое чугунной оградой и увенчанное пустым плафоном.
Но именно поэтому история блокадных фонарей — это не история света. Это история людей, которые хранили свет, когда его не было. Женщин из «Ленсвета», возивших художественные светильники на телегах, чтобы они уцелели для будущего. Учёных из Радиевого института, придумавших «светлячки» из радия и фосфора. Энергетиков «Ленэнерго», проложивших кабель по дну Ладоги под огнём врага. Водолазов и работниц, укладывавших кабель в ледяной воде. Девушек из МПВО, поднимавшихся на автовышках, чтобы зажечь первые фонари после трёх лет тьмы. Инженеров, строивших «Ледовую линию» на льду озера за двенадцать дней. Трамвайщиков, вернувших движение в обречённый город. Поэтессы, чей голос был фонарём — звуковым, не электрическим, но освещавшим путь не хуже.
Блокадные фонари не горели. Но они стояли. И пока они стояли — был смысл стоять и людям. Потому что фонарь, даже не горящий, — это обещание света. Обещание, что однажды тьма отступит, и лампы зажгутся, и улицы снова станут улицами, а город — городом.
Это обещание было выполнено. В мае 1945 года уличные фонари Ленинграда загорелись снова. Тридцать тысяч — или около того, ведь пятая часть была разрушена безвозвратно. Но новые пришли на смену. К 1950 году — больше, чем было. К 1960-м — ртутные и натриевые лампы, светящие в 2–2,5 раза ярче. К нашему времени — светодиоды, архитектурная подсветка, 380 тысяч светильников, дистанционное управление с единого пульта.
Но всё это — потом. А тогда, в блокаду, был мёртвый столб с белым низом и разбитым плафоном, и зелёный огонёк на груди проходящего мимо человека, и голос Ольги Берггольц из репродуктора, и кабель на дне Ладоги, и трамвай с затемнёнными фонарями, ползущий по тёмным рельсам. И всё это вместе было — свет, который не погас.
И когда всё кончилось — когда сняли блокаду, когда прогнали врага, когда зажгли фонари, — тогда пришли к тем столбам, что стояли всю войну, мёртвые и тёмные, и зажгли их. И они загорелись — не сразу, не все, не ярко, — но загорелись. И люди шли мимо и не знали, что каждый фонарь — это не просто лампа на столбе, а памятник. Памятник тем, кто стоял в темноте и ждал. Памятник тем, кто нёс свет на груди — в значке из ржавой жести и фосфора. Памятник тем, кто вёз светильники на телеге, чтобы они уцелели для этого дня. Памятник тем, кто лёг на дно Ладоги — с кабелем, с тросом, с жизнью — и не поднялся. И фонари горят. И будут гореть. Потому что свет, однажды зажжённый после такой тьмы, уже не гаснет никогда.
Детали, факты, цифры
Соберём всё, что мы знаем о блокадных фонарях и освещении Ленинграда военных лет, в одном месте.
До блокады:
- На балансе «Ленсвета» — 30 335 уличных светильников
- Протяжённость сетей — 1450 км
- В штате треста — около 40 человек к началу блокады (в основном женщины)
- Управляющий трестом с сентября 1941 года — Дмитрий Иванович Афонин
Светомаскировка:
- Введена ещё в Зимнюю войну 1939–1940 гг.
- Уличные фонари погашены в первые дни Великой Отечественной
- Синие лампочки на лестницах, в подъездах, трамваях
- Окна завешивались плотными шторами, обоями, фанерой
- За просвет в окне — штраф
- Машины с синими фарами
- Режим светомаскировки отменён 28 апреля 1945 года
Энергетическая блокада:
- ГЭС Роухиала захвачена — 22 августа 1941
- Волховская ГЭС прекратила подачу — 30 августа 1941
- Дубровская ГРЭС захвачена — 7 сентября 1941
- Кольцо блокады замкнулось — 8 сентября 1941
- «Чёрный день» — 25 января 1942: одна турбина, 70 тыс. кВт·ч
- Полное прекращение движения трамваев — 3 января 1942
«Светлячки»:
- Разработаны учёными Радиевого института имени В. Г. Хлопина
- Состав: смесь фосфора и солей радия
- Изготовлены из ржавой жести, банок, картона, ткани, проволоки
- Светились 5–6 часов после подзарядки
- Незаметны с воздуха, видимы на земле
- Производство запущено в ноябре 1941 года
Кабель жизни:
- Изготовлен на заводе «Севкабель»
- Марка СКС, 3×120 мм, 10 кВ
- Длина — более 110 км (21,5 км по дну Ладоги)
- Изоляция — из банкнотной бумаги
- Проложен по дну Ладожского озера
- 23 сентября 1942 — энергетическая блокада прорвана
- До конца 1943 года передано более 25 млн кВт·ч
- После войны поднят со дна, проложен под Невским проспектом
«Ледовая линия»:
- Построена 13 января 1943 на льду Ладоги
- Длина — 30 км, напряжение — 60 кВ
- Опоры вморожены в лёд
- Просуществовала 68 дней
- Передано 30 млн кВт·ч
Восстановление освещения:
- Апрель 1943 — центральная аварийно-восстановительная служба «Ленсвета»
- Декабрь 1943 — девушки-бойцы МПВО начали восстанавливать фонари
- Январь 1944 — освещение разрушено на 80–85%
- Лето 1944 — начало ремонта уличного освещения
- Май 1945 — фонари горят на улицах, проспектах, набережных, мостах
- 1950 — система освещения превысила довоенный уровень
Дополнительно:
- Трамвай вернулся 15 апреля 1942 — пять маршрутов, 116 вагонов
- Блокадная ласточка — жестяной значок весны 1942 года, символ ожидания вестей
- Ольга Берггольц — голос блокадного радио, «муза блокадного Ленинграда»
- Фонарные столбы красили белой краской на метр от земли — как ориентиры в темноте
- Художественные светильники снимали и увозили на телегах для сохранения
Почему это важно
Можно спросить: ну фонари, ну не горели, ну и что? Свет вернулся — и слава богу. Зачем писать об этом длинную статью?
Затем, что блокадные фонари — это не про электричество. Это про людей. Про женщин, которые везли чугунные светильники на телеге в минус тридцать, чтобы они уцелели для мирного времени. Про учёных, которые придумали, как светить в темноте так, чтобы враг не увидел, а свой — увидел. Про инженеров, которые проложили кабель по дну замерзающего озера под бомбами — и не потому, что им приказали, а потому, что без света город умрёт. Про девушек, которые поднимались на автовышках под обстрелом, чтобы зажечь один фонарь — один! — и он горел, слабо, тускло, на фоне тьмы — но горел.
Уличный фонарь — это не лампа на столбе. Это обещание. Обещание, что город будет жить. Что свет вернётся. Что тьма — это не навсегда. Что фонари, которые не горят, всё равно фонари — и однажды они загорятся.
И они загорелись.
И горят до сих пор.