Прежде чем писать статью, мне нужно собрать факты о саде Сен-Жермен в Петербурге.
Теперь у меня достаточно фактов. Напишу лонгрид.

Сад Сен-Жермен: французский уголок в центре Петербурга — тайный двор с копией решётки Летнего сада и фонтаном

От Литейного — в другой мир

Стоит свернуть с Литейного проспекта под арку дома № 46 — и вы исчезнете. Не физически, конечно, — вы останетесь на том же месте, в том же городе, в том же часовом поясе. Но шум проспекта, его суета, его выхлопные газы и спешащие прохожие — всё это отстанет от вас, как отстают взрослые от ребёнка, убежавшего в заросли. Останется только тишина, деревья, фонтан и ажурная кованая решётка, которая так похожа на знаменитую ограду Летнего сада, что хочется потрогать её руками — убедиться, что она настоящая.

Это сад Сен-Жермен — один из самых потаённых, самых атмосферных и самых недооценённых уголков Петербурга. Неофициальный, закрытый, с кодовым замком на воротах, — но живой, дышащий, настоящий. Место, где когда-то пел Шаляпин, читала стихи Ахматова, репетировал «Аквариум», курил Довлатов и, может быть, сидел на лавочке Цой. Место, у которого столько названий, что впору заводить паспорт с графой «прочие имена». Место, в котором Петербург перестаёт быть Петербургом и становится — ненадолго, на несколько шагов — чем-то другим.

И вот шагнул он под арку — и пропал. Не для людей, а для города: город шумел, гудел, дышал за спиной, как проснувшийся великан, а здесь — здесь была тишина, и не просто тишина, а тишина какая-то нездешняя, точно кто-то выключил звук и забыл включить обратно. И деревья стояли — старые, потрёпанные, с травой, пробивающейся из трещин на фасадах, — и казалось, что они не растут, а помнят, помнят всё: и Шаляпина, и Ахматову, и Бродского, и всех, кто проходил под этой аркой и исчезал, как исчезнул он, — в сад, в тишину, в иной мир, существующий где-то между Петербургом и Парижем, между явью и воспоминанием.

Граф Миних, библиофил Хлебников и архивные полки

Начнём с самого начала — с земли, на которой стоит дом. В первой половине XVIII века участок под номером 229 (нынешний № 46 по Литейному) предположительно принадлежал графу Бурхарду Христофору Миниху — сподвижнику Петра I, инженеру, генерал-фельдмаршалу, человеку, который руководил строительством Ладожского канала и, между прочим, построил первый Обводный канал. Миних был фигурой колоссальной — и колоссально неудачливой: при Елизавете Петровне его сослали в Сибирь, откуда он вернулся только при Петре III. Но земля осталась, и земля помнит.

После Миниха участком владели супруги Хлебниковы. Пётр Кириллович Хлебников был чиновником военно-судебного ведомства и одновременно — страстным библиофилом. Он и его потомки собрали самую полную в России коллекцию газет и журналов XVIII века. «Хлебниковский сбор» — так называли это собрание современники. При Хлебниковых в доме была устроена одноэтажная кирпичная оранжерея с бельведером в центре. Бельведер — по-итальянски «прекрасный вид». Позже это слово станет одним из неофициальных названий двора. Всё уже было в семени, в земле, в проекте — нужно было только время.

В правление Павла I участок отошёл казне. Затем его передали Государственному вспомогательному банку, а в декабре 1801 года — Юнкерскому институту при Сенате. С 1804 года здесь разместилась знаменитая Комиссия составления законов, которую возглавлял Михаил Сперанский. Именно в этом здании составлялся монументальный «Свод законов Российской империи». Подумайте об этом: в доме, где позже будет французский сад с фонтаном и копией решётки Летнего сада, — здесь вершилась судьба российского законодательства. Камни помнят.

К 1859 году на участке находилось здание Второго отделения Комиссии составления законов. Здание было обменяно — и новый владелец вошёл в историю.

Александр Пель: архитектор, который обменял дом

Александр Христофорович Пель (1809–1902) — архитектор немецкого происхождения, академик Императорской Академии художеств, крупный петербургский мастер позднего русского классицизма и ранней эклектики. В начале карьеры он работал помощником Огюста Монферрана — при сооружении Александрийской колонны и при постройке Исаакиевского собора. В «Формулярном списке о службе действительного статского советника Пеля» сказано: «В службу вступил рисовальщиком в комиссию о построении Исаакиевского собора в 1827 г.». Он был eyewitness наводнения 1824 года и составил гипсометрическую карту Петербурга с линией этого наводнения. Человек-эпоха.

Пель построил в Петербурге свыше пятидесяти зданий. Самое известное — особняк князя Гагарина на Большой Морской, 52 (особняк Половцова, ныне Дом архитектора). Он же построил доходный дом на углу Моховой и Пестеля, знаменитый портиками с грифонами. Он же завершил масштабную реконструкцию Петришуле — Главного немецкого училища святого Петра, в котором сам учился и которое перестроил безвозмездно, за что получил медаль с латинской надписью от благодарных коллег.

В 1859 году Пель совершил то, что сегодня назвали бы сделкой: обменял свой собственный дом № 44 на Литейном на соседний дом № 46. Не самая очевидная операция — но Пель знал, что делал. Он провёл реконструкцию лицевого дома, перестроил оранжерею в саду и возвёл в дворовой части владения двухэтажные флигели. При Пеле двор стал двором — не просто хозяйственным пространством, а местом, где есть сад, где есть зелень, где можно дышать.

В 1891 году участок унаследовал сын архитектора — Феликс Александрович Пель. К началу XX века в лицевом доме были открыты тринадцать разных магазинов: портняжный, красильный, табачный, перчаточный и прочие. Дворовую часть занимали хозяйственные постройки. Всё это было уютно, патриархально и не предвещало ничего необычного.

Но вот пришёл 1905 год — и всё изменилось.

И вот пришёл человек — не архитектор, не поэт, а статский советник, — и купил дом, в котором ещё пахло Пелем, старым деревом, краской и законом. И увидел он: сад есть, деревья есть, двор есть — но нет главного, нет красоты, нет той ноты, от которой замирает сердце. И решил он: будет красота. И позвал людей, и снёс старое, и построил новое, и поставил решётку — не простую, а ту самую, с Невы, с Летнего сада, — и отделил ею один сад от другого, как отделяют в опере первый акт от второго, и стало так, как он хотел. И был вечер, и было утро, и был сад.

Фон Краузе: человек, который построил парижское поместье

Фёдор (Михаил Фёдорович) фон Крузе (Краузе) — статский советник, присяжный поверенный — купил владение в 1905 году. Но покупал он не для себя, а с конкретным расчётом: перестроить и перепродать. И перепродать конкретному человеку — Павлу Осиповичу Гукасову, одному из богатейших людей России.

История Гукасовых достойна отдельного романа. Три брата — Павел, Абрам и Аршак — армяне по происхождению, нефтепромышленники, конкуренты Ротшильдов и Нобелей. Они «вовремя успели к дележке пирога», как пишет исследователь, — отхватили свою долю бакинской нефти ещё до того, как все распробовали. Павел Осипович (1858–1937) был инженером, финансистом, председателем совета Русского торгово-промышленного банка. Перебравшись в Петербург, он нуждался в собственном жилье — и не в простом, а соответствующем статусу.

Фон Краузе понимал это. Он снёс хозяйственные постройки и на месте дворовых флигелей построил особняк в стиле парижского загородного поместья — с парком, оранжереей, дворцовой мраморной лестницей и бальным залом. Двухэтажное здание окружала оранжерея. В богатой отделке интерьеров выделялся плафон над парадной мраморной лестницей — работы школы Виктора Борисова-Мусатова, художника-символиста, чьи пастели сейчас висят в Третьяковке и Русском музее. Подумать только: в дворовом особняке на Литейном — плафон в духе Борисова-Мусатова. Это не дом, это музей.

И — главное — фон Краузе отделил особняк от остального сада ажурной оградой, копией решётки Летнего сада. Не вдохновлённой, не «в стиле», а именно копией — точным повторением знаменитой ограды Фельтена, стоящей на берегу Невы с 1784 года. Почему именно копия? Может быть, фон Краузе хотел польстить Гукасову: мол, у вас будет свой Летний сад, приватный, дворовый. Может быть, просто понравилась решётка — а почему бы и нет? В конце концов, если ты строишь парижское поместье в Петербурге, то почему бы не добавить петербургскую решётку? Это же не абсурд, это — синтез.

Решётка Летнего сада: оригинал, достойный копирования

Чтобы понять, что именно скопировал фон Краузе, нужно знать, что такое ограда Летнего сада. Это — один из символов Петербурга, произведение, которое Батюшков, Рождественский и многие другие поэты воспевали в стихах. Решётка создавалась с 1770 по 1784 год по проекту архитектора Юрия Матвеевича Фельтена (ближайшим помощником которого был «заархитектор» Пётр Егорович Егоров). Звенья выкованы в 1773–1777 годах на Тульском заводе купца Денисова. Гранитные столбы вытесаны мастеровыми села Путилова Шлиссельбургского уезда, рядом с которым находились каменоломни. Карельский гранит для столбов добывали в Финляндии, обрабатывали в России.

В окончательном варианте — 36 гранитных столбов и 32 звена решётки, одни большие ворота и двое малых, — все напротив трёх главных аллей сада. Колонны, увенчанные вазами и урнами, позолоченные розетки, копья и листья аканта. Ограда создавалась пятнадцать лет. Поражает грандиозностью — и при этом изяществом.

С решёткой связана легенда: в 1920-х годах американские бизнесмены якобы предлагали Совнаркому обменять её на несколько паровозов. Анатолий Луначарский от имени правительства отказался. Сделка не состоялась — и слава богу, потому что паровозы ржавеют, а решётка стоит.

Копия в саду Сен-Жермен — не точное повторение в масштабе один к одному, но стилизация, реплика, повторяющая рисунок и дух оригинала. Она отделяет первый сад (тот, что у фонтана) от второго, где стоит особняк. Решётка была отреставрирована летом 2015 года — и сейчас выглядит, пожалуй, лучше, чем многое вокруг. Что, учитывая состояние некоторых фасадов, одновременно радует и немного огорчает: хочется, чтобы всё вокруг было так же хорошо.

И стояла решётка — не та, с Невы, а другая, её сестра, её двойник, её эхо, — и узор её повторял узор великой ограды, как песня повторяет песню, как рябь на воде повторяет рябь. И была она не грандиозной, а уютной, не имперской, а домашней, — и от этого ещё более трогательной, потому что великая решётка на Неве создана для императрицы и для вечности, а эта — для одного человека, для его сада, для его тихой радости. И обе — красота. Только одна — красота, которую смотрят миллионы, а другая — красота, которую знают единицы. И неизвестно, какая больше заслуживает внимания.

Гукасов и Хренов: два корпуса, один сад

В 1908 году Павел Гукасов выкупил участок, оформив права собственности на супругу Евению Самуиловну Гукасову. Управляющим он сделал сына Эдуарда. И пригласил для перестройки архитектора Александра Сергеевича Хренова — архитектора и живописца, человека, который работал в стилистике ретроспективизма, обращаясь к мотивам итальянского Возрождения.

Хренов возвёл по красной линии проспекта два симметричных пятиэтажных корпуса доходных домов. Лицевые фасады были выдержаны в лаконичном классическом стиле — ничего лишнего, строгий, достойный вид с проспекта. Но дворовые фасады — вот где Хренов развернулся. Они оформлены в духе позднего итальянского Возрождения — с массой декоративных элементов: замковыми камнями с гротескными маскаронами (масками сатиров), скульптурными медальонами и латинскими надписями.

Военный инженер Илья Муромцев перестроил флигели, сохранявшиеся ещё с XVIII века в правой задней части двора. Левый дальний флигель превратился в тот самый особняк фон Краузе — с фасадом, стилизованным под петербургскую архитектуру начала XIX столетия.

Для подъезда к особняку во дворе в лицевом корпусе оформили трёхарочный вход — с колоннами, мозаикой и лепным декором потолка. Эта тройная арка — визуальный шлюз, портал между шумным проспектом и тихим садом. Архитектурный приём, который местные жители сравнивают с «Аркой Главного штаба в миниатюре». Сравнение неточное — но эмоционально верное: вход тут действительно торжественный, словно приглашающий на сцену.

Между двумя новыми корпусами разбили сад с фонтаном в центре. Примерно в это же время — в период с 1905 по 1910 год — в саду появился фонтан с бронзовой женской фигурой: девушка с кувшином, из которого бьёт вода. Средства, полученные от сдачи квартир в доходных домах, использовались на поддержание особняка. Бизнес-модель элегантная: доходные дома кормят особняк, особняк кормит самолюбование, самолюбование кормит душу. Нефть, квартиры, красота — классическая петербургская триада.

Маски, Минерва и латынь

Фасады дворовых корпусов — это отдельный разговор. Они богато декорированы, и каждый элемент заслуживает внимания.

Три скульптурных медальона — горельефа в стиле эпохи Возрождения. Первый — голова Минервы (или Афины Паллады) в античном шлеме. Богиня мудрости, войны и ремёсел — чего ещё желать для фасада доходного дома? Второй — кондотьер Бартоломео Коллеони, итальянский наёмник XV века, чей памятник работы Вероккио стоит в Венеции. Третий — Лоренцо Медичи, флорентийский меценат, прозванный Великолепным. Что общего между Минервой, Коллеони и Медичи? Ничего, кроме того, что все они — символы Возрождения. И все они смотрят на вас с фасада дворового корпуса на Литейном, 46.

Маски сатиров — на каждом фасаде, при входе в парадные. Сатиры — козлоногие существа, спутники Диониса, духи природы. Маска сатира на парадной — это не просто декор, это намёк: внутри — жизнь, вино, искусство. Или, по крайней мере, коммунальная квартира, что в определённом смысле тоже Dionисийский сюжет.

Латинские надписи — две, на разных фасадах. Первая: «Domus propria Domus optima» — «Свой дом — лучший». Вторая: «Dies diem docet» — «День учит день». Надписи намеренно лаконичны и многозначны. «Свой дом — лучший» — девос поместителя, для которого дом был не просто инвестицией, но и утверждением: я здесь, я хозяин, мой дом лучше всех. «День учит день» — философская сентенция, напоминающая о том, что опыт накапливается постепенно, каждый день учит следующий. Можно прочитать и так: прошлое учит будущее. А можно — и так: каждый день в этом доме будет лучше предыдущего. Амбициозно? Безусловно. Но для человека, который построил парижское поместье с копией решётки Летнего сада, амбиции — это норма.

Майоликовые медальоны в тройной арке входа — в стиле ренессансной керамики. В центре композиции — медальон Афины Паллады. Не те ли это медальоны, которые описывают исследователи, или другие — точно не установлено. Но они есть, и они прекрасны.

*И смотрели с фасада на сад три лица — Минерва, Коллеони, Медичи, — и каждый смотрел по-своему. Минерва — мудро, из-под шлема, с тем спокойным величием, которое бывает только у тех, кто знает всё и не торопится рассказывать. Коллеони — сурово, по-военному, как солдат, привыкший смотреть в лицо врагу и не моргать. Медичи — весело, лукаво, как человек, который знает цену деньгам, но знает и цену красоте, и не путает одно с другим. А под ними, на уровне человеческого роста, — маски сатиров, застывшие в гротескных ухмылках, — и каждая ухмылка как бы говорит: «А ты уверен, что ты здесь живёшь? А может, ты здесь только гость? А может, и не гость, а тень, проходящая через сад, который построен не для тебя, а для того, кто давно ушёл?»

Фонтан: девушка с кувшином, который не разбит

В центре первого сада стоит фонтан — небольшая круглая чаша, в центре которой возвышается бронзовая статуя девушки с кувшином. Из кувшина бьёт вода. Девушка грустна — или, может быть, просто задумчива. Она не похожа на ту, знаменитую, из Царскосельского парка, — «Молочницу» скульптора Павла Соколова, изображающую Перетту из басни Лафонтена. Та сидит на гранитной скале с разбитым кувшином, из которого течёт «вечная струя». Наша — стоит, и кувшин её цел. Но грусть та же. Может быть, она грустит потому, что помнит ту, другую, с разбитым кувшином, — и думает: у той хоть разбитый, а у меня целый, но всё равно грустно. Вот загадка для искусствоведа.

Фонтан появился здесь в период с 1905 по 1910 год — при перестройке фон Краузе или Гукасова. Потом, в советское время, он пришёл в нерабочее состояние. Бронзовая скульптура была утрачена — по воспоминаниям давних жильцов, прежняя девушка была выполнена «чуть ли не из гипса». Гипсовая девушка в петербургском дворе — это, согласитесь, очень трогательно и очень обречённо. Петербургский климат не щадит гипс: влага, мороз, перепады — и нет девушки.

В 2019 году фонтан был восстановлен усилиями специалистов «Водоканала». Работы выполнили по предложению КГИОП — раньше запланированного срока. Фонтан возобновил работу и теперь работает ежедневно с 8:00 до 23:00. В чаше установили копию девушки с кувшином — бронзовую, не гипсовую, — и вода снова потекла, как текла сто лет назад. Говорят, что это едва ли не единственный дворовый фонтан, возрождённый в Петербурге за последние годы. Если так — тем ценнее.

Звук воды в тихом дворе — вещь, которую невозможно переоценить. Журчание фонтана заглушает остатки городского шума, просачивающегося сквозь арку, и превращает сад в место, где можно сидеть на скамейке и думать. Или не думать. Или читать. Или просто смотреть на девушку с кувшином, которая стоит вот так уже сто лет — сначала гипсовая, потом бронзовая, — и всё так же грустит, и всё так же льётся вода, и всё так же тихо.

И сидел он на скамье, и слушал воду — и вода говорила, и говорила, и не замолкала, и в её говоре было всё: и голос Шаляпина, и шёпот Ахматовой, и смех Гребенщикова, и молчание Цоя, и все разговоры, которые велись здесь за сто лет, — всё это текло, текло, текло, как течёт вода из кувшина девушки, которая стоит и не движется, и кувшин её цел, и вода не иссякает, и, может быть, никогда не иссякнет, потому что это не вода, а время, и время не кончается, оно только переливается из одного сосуда в другой, из одного века в следующий, из одних рук в другие.

Фонарный столб Сан-Галли: раритет с механической тягой

В саду сохранился раритетный фонарный столб с механической тягой — один из двух, стоявших здесь изначально. Второй почти не сохранился. Этот — дожил. На основании столба можно разглядеть клеймо чугунолитейного завода Франца Карловича Сан-Галли — того самого, что создал ворота Зимнего дворца, решётку Таврического сада, решётки Павильонного зала в Эрмитаже и, между прочим, изобрёл отопительный радиатор — то есть батарею, без которой мы все бы замёрзли.

Франц Карлович Сан-Галли (1824–1908) — русский немец итальянского происхождения, предприниматель, инженер. В 1853 году он открыл в Петербурге на Лиговском проспекте механическую мастерскую с двенадцатью слесарями, а на Невском — магазинчик по продаже металлических каминов, умывальников, кроватей и труб. Дело разрослось в крупный завод, специализировавшийся на отоплении, водоснабжении, канализации — и художественном литье. В 1882 году фирма получила Государственный герб за свои изделия. Завод Сан-Галли делал всё: балконные решётки, фонарные столбы, вазы, флагодержатели, фонтаны, операционные столы, гимнастические гири, кровати, паровые котлы. Универсальный человек на универсальном заводе.

Фонарь в саду Сен-Жермен — с механической тягой. Светильник в нём зажигали канатным способом: с помощью системы канатов и противовесов лампу поднимали и опускали. В основании столба сохранились остатки этого механизма. Старожилы уверяют, что это один из первых фонарных столбов Петербурга — утверждение, которое трудно проверить, но легко поверить, потому что выглядит фонарь именно так: древне, солидно, непоколебимо. Стоит — и будто говорит: «Я тут стою дольше, чем вы все проходите, и.postою ещё».

Сейчас фонарь, увы, не горит. Раритет — не значит рабочий. Но стоит, и это уже немало. В городе, где сносят всё подряд и строят пластиковые окна в домах с фасадами XIX века, то, что просто стоит — уже подвиг.

Почему «Сен-Жермен»? Вопрос, на который нет ответа

У сада несколько неофициальных названий: «Пале-Рояль», «Бельведер», «Булонский лес» и, наконец, «Сен-Жермен». Все — французские или итальянские. «Пале-Рояль» — по-французски «королевский дворец» (парижский Пале-Рояль — сад-дворец, центр интеллектуальной жизни). «Бельведер» — по-итальянски «прекрасный вид» (отсылка к бельведеру Хлебниковых в оранжерее). «Булонский лес» — Булонский лес в Париже, большой парк. И «Сен-Жермен» — по парижскому району Сен-Жермен, который известен как центр художественной и философской жизни, cafes, джаза и экзистенциализма.

Кто придумал эти названия? Точно неизвестно. Но закрепилось «Сен-Жермен» — и есть несколько версий.

Версия первая: название придумал Борис Гребенщиков. Музыкант, лидер «Аквариума», человек, для которого Сен-Жермен — это не просто район, а культурный код. Группа «Аквариум» якобы репетировала в этом дворе, и Гребенщиков, вдохновлённый атмосферой, дал ему имя. Версия красивая и, главное, ничего не противоречит.

Версия вторая: названия придумали посетители кафе «Сайгон» — легендарного заведения на углу Невского и Владимирского (1964–1989), места обитания ленинградского андеграунда. «Сайгон» был рядом —十分钟 пешком. И «сайгоновцы» — поэты, художники, музыканты — собирались в саду после закрытия кафе, чтобы пить, говорить, петь и быть. Музыкант Владимир Рекшан утверждает, что «Сен-Жерменом» называли другой двор, а этот для распития был «не очень удобен». Но всё равно — бывали. А название прижилось.

Версия третья: название связано с графом Сен-Жерменом — алхимиком и авантюристом XVIII века, «человеком-загадкой», чья биография окутана тайнами и легендами. Граф Сен-Жермен, как известно, жил некоторое время в Петербурге, в Графском переулке — и не имел прямого отношения к Литейному, 46. Но атмосфера двора — полумрак, тишина, странная акустика, ощущение «филиала неизвестной планеты», — всё это наводит на мысли об алхимических экспериментах и философском камне. По крайней мере, так описывает сад писательница Ирина Коноплёва, и с ней трудно не согласиться: место действительно мистическое.

Местное ТСЖ — товарищество собственников жилья — и сейчас называется «Пале-Рояль». Так что официально двор — «Пале-Рояль», а неофициально — «Сен-Жермен». И то и другое — французские. И ни одно не точное. И оба — красивые. Вот такой петербургский компромисс.

И называли сад — то Пале-Рояль, то Бельведер, то Булонский лес, то Сен-Жермен, — и каждое название было неточное и каждое было верное, потому что сад не был ни тем, ни другим, ни третьим, ни четвёртым, а был пятым, тем, которого нет на карте, — и именно поэтому все названия к нему прилипали, как мухи к варенью, — потому что у того, что не имеет имени, может быть сколько угодно имён, и все будут правильны, и все будут неверны, и в этом — весь Петербург, город, который никогда не совпадает с самим собой.

«Сайгон» и андеграунд: когда двор становится культурой

Кафе «Сайгон» — легенда ленинградского андеграунда, «неофициальное название легендарного кафе», как пишет Википедия, — открылось 1 сентября 1964 года на углу Невского и Владимирского, в здании гостиницы «Москва». Сначала безымянное, потом «Подмосковье», потом «Петушки» (после того как художник Евгений Михнов расписал стены петухами «в народном духе»), и наконец — «Сайгон», в честь столицы Южного Вьетнама, города баров, пороков и контрастов.

«Сайгон» был не кафе — был клуб. Место, где хиппи, панки, рок-музыканты, поэты, художники, фарцовщики, диссиденты, сионисты и почитатели восточной мистики собирались под одной крышей (или, вернее, под одной кофемашиной). Здесь бывали Виктор Цой, Борис Гребенщиков, Константин Кинчев, Юрий Шевчук, Александр Васильев, Михаил Науменко. Здесь бывали поэт Евгений Рейн, актёр Иннокентий Смоктуновский, художник Михаил Шемякин, фотограф Борис Смелов. Начальник ленинградского угрозыска говорил: «„Сайгон“ сейчас стал центром притяжения наших доморощенных „хиппи“, панков и прочей плесени». Что, согласитесь, лучшая рецензия, которую можно дать андеграундному кафе.

«Сайгон» закрыли в марте 1989 года. Но задолго до закрытия — начиная с 1970-х — его посетители искали места, где можно продолжить разговор, выпить, поиграть на гитаре, почитать стихи. Сад Сен-Жермен был одним из таких мест. Близко, тихо, закрыто, с фонтаном и скамейками. Не «очень удобен для распития», как уточняет Рекшан, — но атмосферен. А для андеграунда атмосфера важнее удобства.

И сюда приходили. Иосиф Бродский — нобелевский лауреат, который тогда ещё не был нобелевским, а был просто поэтом, судимым за тунеядство. Сергей Довлатов — писатель, который тогда ещё не был классиком, а был просто армейским приятелем, саксофонистом и выпивохой. Виктор Цой — парень с гитарой, который тогда ещё не был легендой, а был просто парнем с гитарой. Константин Кинчев — тогда ещё не лидер «Алисы», а просто Костя. Борис Гребенщиков — тогда уже был Борисом Борисовичем, но ещё не академиком, а просто БГ.

Сад помнит всех. Деревья помнят. Фонтан помнит. Фонарь помнит. Камень помнит. И маски сатиров на фасадах — они тоже помнят, и, кажется, усмехаются.

Шаляпин, Ахматова, Горький: сад до андеграунда

Но сад Сен-Жермен собирал творческих людей задолго до «Сайгона». Ещё в первой половине XX века, когда дом был новым, а сад — свежим, здесь бывали люди, чьи имена сейчас в учебниках.

Фёдор Иванович Шаляпин — великий бас, оперная легенда. Говорят, он выступал здесь, в саду. Что именно он исполнял — «Блоху»? «Дубинушку»? Арию Бориса? — история умалчивает. Но представить Шаляпина в этом дворе, под аркой, между двумя корпусами в стиле Возрождения, с фонтаном на фоне, — картина достойная.

Анна Андреевна Ахматова — читала здесь стихи. «Муза блокадного Ленинграда», «Кассандра Петербурга», женщина, чей голос звучал из репродукторов все 872 дня блокады. Здесь она была молодой — или, по крайней мере, моложе, чем в наших представлениях. Здесь она читала — и голос её, наверное, звучал так, как звучит в её стихах: тихо, точно, без лишних слов.

Николай Гумилёв — поэт, акмеист, первый муж Ахматовой. Он тоже бывал здесь — в те годы, когда их брак ещё не распался, а «Список кораблей» ещё не был написан. Может быть, он читал здесь «Жирафа» — «Сегодня, я вижу, особенно грустен твой взгляд…» — а может быть, нет. Но сад помнит.

Максим Горький — приходил в этот дом к Марии Фёдоровне Андреевой. Андреева — актриса МХТ, общественный деятель, гражданская жена Горького. После революции она жила в этом доме: особняк Гукасовых национализировали, и Андреева заняла его — не одна, а вместе со своим комиссариатом по театрам и зрелищам Союза коммун Северной области. Можно представить: в особняке с плафоном школы Борисова-Мусатова — комиссариат по зрелищам. От мраморной лестницы — к бюрократическому столу. От бального зала — к протоколу заседания. Петербургский перформанс в чистом виде.

Горький приходил к Андреевой — и, значит, бывал в этом дворе, в этом саду, под этими масками сатиров. Может быть, сидел на скамейке у фонтана и думал: «Человек — это звучит гордо. Но фонтан — это звучит красиво».

Архитекторы-жильцы: Парланд и Таганцев

Дом на Литейном, 46 вообще притягивал людей выдающихся. Альфред Александрович Парланд (1842–1919) — архитектор, представитель эклектического «русского стиля», соавтор проекта собора Воскресения Христова (Спаса на Крови) — одного из самых узнаваемых символов Петербурга. Парланд жил здесь, в доме Пеля, — и, может быть, глядя на дворовый фасад в стиле Возрождения, думал: «А хорошо-то как. Но мозаики не хватает». Или, может быть, не думал. Но жил.

Николай Степанович Таганцев (1843–1923) — юрист, учёный-правовед, автор книги «Русское уголовное право». С 1906 года — член Государственного совета, в 1915–1917 — почётный председатель Русской группы криминалистов. Человек, чьи труды до сих пор цитируют в юридических вузах. И он тоже жил здесь. Может быть, возвращаясь домой, проходил через сад, смотрел на девушку с кувшином и размышлял о составе преступления. Или не думал о преступлении — а просто смотрел. Юристы тоже умеют смотреть на красоту.

Павел Осипович Гукасов (1858–1937) — владелец, нефтепромышленник, инженер, финансист. Он жил в особняке в глубине двора — до 1917 года, когда грянула революция и Гукасовы эмигрировали. В 1914 году в доме открыли контору Центрального военно-промышленного комитета — организации, которая дублировала систему госзаказов и распределяла контракты между производствами. Бизнес и война — вечные спутники нефтяного бизнеса.

После революции: коммунальные квартиры и музыкальная школа

После Октябрьской революции квартиры доходной части дома превратили в коммунальные. Особняк Гукасовых заняли — сначала Мария Андреева с комиссариатом, потом другие. В 1931 году здесь была организована коммуна «парттысячников» — выдвиженцев из рабочей среды, направляемых во втузы. На первом этаже особняка разместилась общественная кухня, был организован детский очаг. От мраморной лестницы — к общественной кухне. От плафона Борисова-Мусатова — к детскому очагу. Петербургская метаморфоза: красота не уничтожается, а перераспределяется. Иногда — грубо, иногда — трогательно.

В 1991 году городские власти передали часть здания детской музыкальной школе «Тутти». Школа работает здесь до сих пор — и, кстати, именно из-за неё в саду иногда звучит музыка и детский пение. «В глубине двора расположилась музыкальная школа», — пишет Ирина Коноплёва, и добавляет: «Вообще, садик Сен-Жермен пронизан творческой энергией». Это не метафора — это буквально: из окон школы доносятся звуки рояля, скрипки, флейты. Сад, который помнит Шаляпина, и сейчас звучит — но уже не оперным басом, а детской музыкальной школой. Что, если подумать, очень правильно: место, где звучала музыка, должно звучать музыкой. Иначе — зачем?

Лифт, депутат и маска сатира

Уже в современный период у парадных слева и справа от входа во дворик появились лифты. Они, само собой, портят вид здания — и безжалостно. Фасад одного из домов лишился из-за установки маски сатира — того самого архитектурного элемента, который был частью декора. Лифт заместил сатира. Прогресс заместил искусство. Удобство заместило красоту. Ничего не имею против лифтов — но против утраты маски сатира我有 всё.

Среди жителей дома ходит история — в достоверности которой нельзя быть уверенным, — что лифты поставили по настоятельной просьбе местного депутата, чья старенькая мама проживала в этом доме. Старожилы ворчат: красоту принесли в жертву удобству. И их можно понять: когда ради одной квартиры разрушается архитектурный элемент XIX (ну, начала XX) века, — это обидно. С другой стороны — старенькая мама. Тоже аргумент. Не сильный, но аргумент.

Впрочем, как писала одна из жительниц дома в соцсети: «И никакие парижы, со своей грудой железа (эйфелевой башней) ему в подмётки не годятся». Вот так — с большим пафосом и нулевой логикой, но с искренней любовью. И это, пожалуй, самое точное описание отношения к саду Сен-Жермен: любовь, которая не требует логики.

Реставрация: сад оживает

В 2015 году отреставрировали ограждение сада — ту самую реплику ограды Летнего сада. Решётка заблестела, как новенькая.

В 2019 году восстановили фонтан. Девушка с кувшином — теперь бронзовая, не гипсовая — снова стоит в центре чаши, и вода снова льётся.

В 2025 году началась реставрация фасадов дворовых флигелей по программе КГИОП. Заказчик — СПб ГКУ «Дирекция заказчика по ремонтно-реставрационным работам на памятниках истории и культуры». Работы на южном флигеле начались в 2025 году, частично леса уже сняты, но работы продолжатся. Полное завершение — в 2027 году. Северный флигель — тоже в плане.

Значит, сад будет хорошеть. Фасады очистятся, лепнина восстановится, маски сатиров (которые уцелели) улыбнутся снова, а те, что утрачены, — вернутся, будем надеяться. Медальоны с Минервой, Коллеони и Медичи засияют, как в день постройки. Латинские надписи «Domus propria Domus optima» и «Dies diem docet» снова станут читаемыми. И, может быть, даже фонарь Сан-Галли зажгут — отреставрируют, починят механизм, поставят лампу. Мечтать не вредно.

Дом Пеля (Гукасовой) с садами и оградами — это официальный статус памятника архитектуры регионального значения. То есть не просто дом, а памятник. И сад — не просто сад, а часть памятника. И решётка — не просто решётка, а часть части памятника. И фонтан — часть части части. Всё здесь — памятник, и всё здесь — память.

И вот стоят леса на фасаде, и рабочие в белых комбинезонах счищают старую штукатурку, и под ней — новая, свежая, белая, как снег, которого в Петербурге давно не было. И лепнина под руками реставраторов оживает: листок за листком, вазон за вазоном, маска за маской — и каждый элемент возвращается на своё место, как птица на ветку, как слово в строку. И сад ждёт. И фонтан ждёт. И девушка с кувшином ждёт. И когда леса снимут и фасад откроется — сад увидит себя в новом зеркале, и, может быть, улыбнётся. А маски сатиров — они улыбаются всегда, просто мы не всегда это замечаем.

Сад сегодня: как попасть и что смотреть

Адрес: Литейный проспект, дом 46. Вход — через трёхарочную арку с Литейного проспекта. Ближайшие станции метро — «Чернышевская», «Маяковская» и «Достоевская». От каждой — минут десять-пятнадцать пешком.

Двор закрытый. На воротах — кодовый замок и система видеонаблюдения. Но место популярное среди туристов, и оттуда постоянно кто-то выходит, так что попасть можно — нужно немного подождать. Если повезёт — выйдут и придержат дверь. Если не повезёт — можно попросить жильца. Петербург — город вежливый, особенно когда просят вежливо.

Что смотреть, если вы попали:

Трёхарочный вход — арка с колоннами, мозаикой и лепным декором потолка. Обратите внимание на майоликовые медальоны в стиле ренессансной керамики — в центре композиции медальон Афины Паллады.
Дворовые фасады корпусов в стиле итальянского Возрождения — с маскаронами, медальонами и латинскими надписями. Найдите «Domus propria Domus optima» и «Dies diem docet» — и задумайтесь.
Три горельефа — Минерва в шлеме, кондотьер Коллеони, меценат Лоренцо Медичи. Попробуйте найти все три.
Маски сатиров на фасадах у парадных. Если одной не хватает — это тот самый, который уступил место лифту. Минута молчания.
Фонтан с бронзовой девушкой и кувшином. Работает ежедневно с 8:00 до 23:00. Послушайте воду.
Ажурную ограду — копию решётки Летнего сада. Сравните с оригиналом — мысленно или по памяти. Найдите различия — и сходства.
Фонарный столб Сан-Галли — с механической тягой и клеймом завода. Потрогайте основание — осторожно, не повредите.
Особняк фон Краузе за решёткой — двухэтажное здание, стилизованное под парижское поместье. Внутри — музыкальная школа «Тутти». Если слышите рояль — значит, повезло.
Скамейки и деревья — сядьте. Посидите. Помолчите. Это место — для молчания, а не для селфи.

Если вы хотите продолжить прогулку — через дорогу, по адресу Литейный, 53, находится Шереметевский сад (сад Фонтанного дома), где расположен музей Анны Ахматовой. Два сада, две Ахматовы, один Литейный — неплохой маршрут для субботнего утра.

Мифология сада: кошки, акустика и особое время

Сад Сен-Жермен обрастает легендами, как старое дерево — мхом. Одна из них — про бело-серых кошек, которые выходят из-под машин и исчезают в подвалах. «Здравый смысл подсказывает, что под машиной прятались две одинаковые кошки-родственницы», — пишет Ирина Коноплёва, и добавляет: «И очень может быть, что это ещё не самое странное и необычное явление, с которым можно столкнуться во дворике Сен-Жермен».

Другая легенда — про особое чувство времени. Старожилы дома якобы обладают способностью всегда знать точное время — без часов. Ничем не подтверждено, ничем не опровергнуто. Но в саду, где фонтан не работал тридцать лет, а потом заработал, — где время течёт иначе, где сто лет назад пел Шаляпин, а сейчас звучит детская музыкальная школа, — в таком саду чувство времени не может быть обычным. Оно или обострено, или притуплено, или — что вернее всего — иным.

Акустика — отдельная история. «Звенящая тишина», «несмотря на то, что совсем рядом шумит Литейный проспект». Освещение — тоже: «дневной свет слегка приглушён, привычной светотени как будто нет, и небо кажется белее, чем обычно». Это не мистика — это архитектура. Два пятиэтажных корпуса, стоящих друг напротив друга, создают замкнутое пространство, в котором звук отражается от стен, а свет фильтруется сквозь кроны деревьев. Эффект колодца — но не мрачного, а мягкого, приглушённого, как в старых итальянских двориках. Тот самый эффект, ради которого, может быть, Хренов и строил эти корпуса — не просто для квартир, а для атмосферы.

И выходил он из сада — медленно, неохотно, — и за спиной оставались фонтан, и девушка, и решётка, и маски, и латынь, и все сто лет, которые вместились в этот двор, как вмещается море в раковину. И арка смыкалась за ним, и шум Литейного нарастал, как прилив, и город снова забирал его — со своими светофорами, машинами, спешащими людьми, своими проблемами и своими красотами, — но что-то оставалось, что-то не отпускало, что-то тихое и звенящее, как звук воды из кувшина, который звучал в ушах и не замолкал, и не замолкал, и не замолкал…

Почему сад Сен-Жермен — это важно

Можно спросить: ну сад, ну фонтан, ну решётка — ну и что? В Петербурге сотни дворов, десятки фонтанов, kilometры решёток. Зачем писать об этом длинную статью?

Затем, что сад Сен-Жермен — это не просто двор. Это доказательство того, что красота может выжить. Что фонтан, не работавший тридцать лет, может снова потечь. Что решётка, копирующая ограду XVIII века, может стоять в дворовом саду и быть прекрасной — не потому, что она «настоящая», а потому, что она сделана с любовью. Что маски сатиров на фасаде доходного дома могут пережить революцию, войну, коммуналки, лифты и депутатов — и всё равно улыбаться. Что девушка с кувшином может стоять в центре маленького сада сто лет — сначала гипсовая, потом бронзовая — и грустить, и вода будет течь, и люди будут приходить, и сад будет жить.

Сад Сен-Жермен — это Петербург в миниатюре. Город, который постоянно разрушают и постоянно восстанавливают. Город, в котором красота прячется во дворах — не на фасадах, а внутри, за арками, за решётками, в глубине. Город, где латынь и Возрождение уживаются с коммуналками и кодовыми замками. Город, который помнит Миниха, Сперанского, Пеля, фон Краузе, Гукасова, Хренова, Шаляпина, Ахматову, Горького, Бродского, Довлатова, Цоя, Гребенщикова — и при этом остаётся просто городом, в котором люди живут, ходят на работу, сажают детей в музыкальную школу и ворчат на лифты.

И в этом — вся его красота. Не парадная, не музейная, не «для туристов» — а живая, повседневная, дворная. Красота, которая не выставляется напоказ, а просто есть. Как фонтан, который просто течёт. Как девушка, которая просто стоит. Как решётка, которая просто красива. Как латынь на фасаде, которая просто говорит: «Свой дом — лучший. День учит день».

Хронология: от Миниха до реставрации

Соберём всё, что мы знаем о саде Сен-Жермен и доме на Литейном, 46, — в одной хронологии.

XVIII век:

Первая половина — участок предположительно принадлежит графу Бурхарду Христофору Миниху
Середина — участок у супругов Хлебниковых, устроена оранжерея с бельведером
1797–1798 — участок отходит казне
1801 — передан Юнкерскому институту при Сенате
1804 — здесь размещается Комиссия составления законов под руководством Сперанского

XIX век:

1859 — архитектор Александр Пель обменял дом № 44 на дом № 46, провёл реконструкцию, перестроил оранжерею, возвёл дворовые флигели
1865 — лицевой корпус приобрёл нынешний вид после перестройки Пелем
1870-е — появились двухэтажные жилые пристройки
1891 — участок унаследовал сын Пеля, Феликс Александрович

XX век (до революции):

1905 — участок купил статский советник Фёдор фон Крузе (Краузе), начал перестройку
Фон Краузе снёс хозяйственные постройки, построил особняк в стиле парижского загородного поместья, отделив его ажурной оградой — копией решётки Летнего сада
1905–1910 — в саду появился фонтан с бронзовой женской фигурой
1908 — Павел Осипович Гукасов приобрёл участок на имя жены Евгении Самуиловны
1908–1912 — архитектор Александр Хренов возвёл два симметричных пятиэтажных дворовых корпуса в стиле итальянского Возрождения
Военный инженер Илья Муромцев перестроил флигели
Оформлен трёхарочный вход во двор
Между двумя новыми корпусами разбит сад с фонтаном
1914 — открыта контора Центрального военно-промышленного комитета

XX век (после революции):

1917 — особняк Гукасовых национализирован
1918 — в особняке поселилась Мария Андреева, гражданская жена Горького, комиссар театров и зрелищ
1931 — коммуна «парттысячников», общественная кухня, детский очаг
Фонтан пришёл в нерабочее состояние, бронзовая скульптура утрачена
1960–1970-е — сад становится местом сбора ленинградского андеграунда: Бродский, Довлатов, Гребенщиков, Цой, Кинчев
1970-е — за садом закрепляются неофициальные названия «Сен-Жермен», «Пале-Рояль», «Бельведер»

XXI век:

1991 — часть здания передана детской музыкальной школе «Тутти»
2015 — отреставрирована ажурная ограда (копия решётки Летнего сада)
2019 — восстановлен фонтан с бронзовой девушкой и кувшином, работает ежедневно с 8:00 до 23:00
Появились современные лифты, испортившие вид фасадов
2025 — началась реставрация фасадов дворовых флигелей по программе КГИОП
2027 — планируемое завершение реставрации

И вместо эпилога

Сад Сен-Жермен — это место, в котором нет ничего лишнего и нет ничего достаточного. Фонтан маленький, решётка — копия, сад — запущен, фасады — в лесах, лифты — уродуют, фонарь — не горит. И при этом — это одно из самых красивых мест Петербурга. Не потому, что всё тут идеально, а потому, что всё тут — живое. Живой фонтан, живая решётка, живые маски, живой фонарь, живые деревья, живые люди на скамейках, живая музыка из школы «Тутти». Живая красота, которая не выставлена в музее, а спрятана во дворе, за аркой, за кодовым замком — и именно поэтому ценная.

Потому что то, что прячут, — любят. А то, что любят, — берегут. А то, что берегут, — живёт.

И сад живёт. И фонтан течёт. И девушка с кувшином стоит. И решётка, копирующая ограду Летнего сада, блестит. И латынь на фасаде говорит: «День учит день». И маски сатиров улыбаются. И Минерва смотрит из-под шлема. И Коллеони суровеет. И Медичи лукавит. И фонарь Сан-Галли стоит — не горит, но стоит. И сто лет — от Шаляпина до музыкальной школы, от Гукасова до КГИОП, от оранжереи Хлебниковых до реставрации 2027 года — всё это здесь, в одном дворе, под одной аркой, за одним кодовым замком.

И если вы окажетесь на Литейном — зайдите. Тихо, спокойно, с уважением. Это чужой двор, но красота — общая. И фонтан журчит. И девушка грустит. И вода течёт. И время — не кончается.