Петербург — город, в котором даже двери имеют судьбу. И не просто судьбу, а биографию, с лихими поворотами, детективными эпизодами, утратами и — иногда — счастливым возвращением. Но прежде чем говорить о дверях, нужно поговорить о тех, кто на них сидит. Потому что двери — это одно, а вот деревянные резные совы, пристроенные по бокам входных проёмов, — это совсем другое. Это не декор. Это стража. Это птицы, которых кто-то вырезал из дерева сто с лишним лет назад, посадил над дверью и поручил им охранять парадную. И они охраняли. Пока могли. И — что характерно — охраняют снова, потому что их вернули.
В Петербурге есть по крайней мере два здания, над входными дверями которых сидят резные деревянные совы. И история каждой из этих сов — это история архитектуры, символики, вандализма, реставрации и, если угодно, любви. Любви к городу, к деталям, к вещам, которые не имеют практического смысла, но имеют смысл совершенно иного рода — смысл, который не измеряется ни квадратными метрами, ни рыночной стоимостью.
Часть первая. Дом с совами на Мытнинской
Если вы спросите петербургского краеведа: «Где в Петербурге есть дом с совами?» — он, скорее всего, не задумываясь, ответит: «Мытнинская, пять». Доходный дом Павла Михайловича Станового на углу Мытнинской и Старорусской улиц — это здание, которое в народе давно и прочно называют «Дом с совами». И не просто так.
Дом был построен в 1908–1909 годах по проекту архитектора Дмитрия Андреевича Крыжановского — одного из крупнейших мастеров петербургского модерна, человека, построившего в Петербурге около ста зданий. Владельцем участка был Павел Михайлович Становой — потомственный почётный гражданин, гласный (депутат) Петербургской городской думы, выходец из новгородских крестьян. Становой сделал головокружительную карьеру: его предки были новгородскими крестьянами, а он дослужился до депутата городской думы. Социальный лифт — или, как говорили в те годы, «выслужка» — вознес его на вершину столичного олимпа, и он решил вложить деньги в доходный дом.
Крыжановский, которому Становой доверил проект, к тому времени уже зарекомендовал себя как мастер модерна. За год до этого, в 1907-м, он построил великолепную Знаменскую церковь старообрядцев Поморского согласия на Тверской улице — в ретроспективном стиле с элементами псковско-новгородского зодчества и модерна. Вероятно, Становой, будучи выходцем из новгородских крестьян, увидел в работе Крыжановского знакомые ему архитектурные мотивы и сделал выбор в его пользу. Так или иначе, но именно этот выбор привёл к тому, что на углу Мытнинской и Старорусской появилось здание, какого Петербург ещё не видел.
Дом Станового стал первым в Петербурге многоэтажным жилым зданием в неорусском стиле. Шестиэтажный новгородский терем с угловой башней, напоминающей шлем богатыря, — так описывают это здание исследователи. Фасад украшен скупым «выемчатым» орнаментом в новгородском духе, «гладкие фасады, прорезанные различными по форме окнами», «бровки» над проёмами. Архитектор использовал приёмы финских мастеров национального романтизма — «мох» штукатурки, средневековую замковую башенку с луковичной главкой, криволинейные карнизы и кованые балконные ограждения с изображениями петушков и павлинов.
И — резные деревянные двери. Первоначально все двери парадного фасада были резными, деревянными, и по бокам каждой двери сидели совы. Две совы на каждую парадную. Всего в доме пять парадных — а значит, сов должно было быть десять. Десять деревянных птиц, вырезанных неизвестными мастерами, посаженных на дверные косяки и приставленных охранять вход.
Но что есть эта сова, высеченная из дерева и посаженная над дверью? Не птица ли она, что в ночи летает, а днём спит? Не страж ли она, приставленный к порогу, дабы не вошёл кто недобрый? И зачем — зачем именно сова, а не лев, не орёл, не конь? Не потому ли, что сова видит то, что скрыто от других? Не потому ли, что она — птица ночная, и в темноте парадной, где свет едва мерцает, она единственная способна разглядеть и друга, и врага?
И вот сидит она, вырезанная из дерева, над дверью, и смотрит. Глаза у неё — круглые, неподвижные, но кажется, что они следят за каждым, кто входит. И в этом есть что-то от древнего обычая, от старины, от того времени, когда над дверью вешали чучело совы, чтобы она охраняла дом от злых духов, а счастье не утекало сквозь порог. Здесь не чучело. Здесь — резьба. Но смысл тот же. Та же сторожа. Тот же молчаливый, неумолный, круглый взгляд.
Помимо сов, дверные полотна украшал барельеф в виде еловых шишек — ещё один мотив северного модерна, заимствованный из арсенала финского национального романтизма. Шишки — символ плодородия, производительной силы, древний знак, пришедший из северных лесов и водружённый на дверь петербургского доходного дома. Совы и шишки — вот два символа, которые Крыжановский выбрал для охраны и процветания дома Станового. Мудрость и плодородие. Бдительность и изобилие. Не так уж плохо для набора над входной дверью.
Часть вторая. Дом с совами на Большом проспекте
Но Мытнинская — не единственный адрес, где деревянные совы несут вахту. Есть ещё один дом, и история его ничуть не менее увлекательна.
Доходный дом Романа Андреевича Дидерихса — Большой проспект Петроградской стороны, 104. Построен в 1912–1914 годах по проекту гражданского инженера Алексея Фёдоровича Бубыря при участии архитектора Николая Васильевича Васильева. Стиль — модерн с примесью неоклассицизма. И над двумя входными дверями в парадные — резные деревянные совы.
Сова у Дидерихса — не такая, как у Станового. Совы на Мытнинской — фигурные, объёмные, сидящие по бокам двери. Совы на Большом проспекте — стилизованные, вырезанные в верхней фрамуге над дверью. «Изображения сов стилизованные, широко раскрытые глазища выполнены почему-то в форме цветов, но всё же есть и круглая голова, и большие глаза, и хвост, и широко распахнутые крылья летящей птицы». Совы-цветы? Совы, у которых глаза — как бутоны? Это, согласитесь, изящная концепция, хотя и несколько странная. Но модерн вообще не боялся странностей. Модерн их любил.
Владельцем дома был Роман (Роберт) Андреевич Дидерихс — сын одного из владельцев старейшей в России фабрики по изготовлению пианино и роялей «Братья Дидерихс». Фабрика была основана в 1810 году выходцем из герцогства Брауншвейг Фёдором Фёдоровичем Дидерихсом и просуществовала до 1918 года. За это время фабрика выпустила около 18 тысяч роялей и пианино, получила Гран-при на Всемирной выставке в Париже в 1900 году и удостоилась звания Поставщика Двора Его Императорского Величества. Рояли «Братья Дидерихс» стояли у Римского-Корсакова, у Гольденвейзера — иными словами, это была фирма с именем, с историей, с репутацией.
Интересная деталь: архитектор Алексей Бубырь был женат на Юлии Андреевне Дидерихс — сестве Роберта Андреевича. То есть дом на Большом проспекте, 104 — это, по сути, семейный проект. Зять проектирует дом для тестя. Бубырь часто работал вместе со своим другом Николаем Васильевым, и когда Дидерихс захотел изменить фасад здания, Бубырь, по всей видимости, попросил у Васильева помощи. Первый вариант фасада, исполненный Бубырем в формах северного модерна, был отвергнут заказчиком, и впоследствии переработан Васильевым уже в формах неоклассики. Изменение проекта было постфактум утверждено в декабре 1914 года.
И вот над дверями этого дома — совы. Не каменные, не лепные, не металлические — деревянные. Вырезанные из дерева, как и совы на Мытнинской. И это, пожалуй, ключевая общность: оба здания — и дом Станового, и дом Дидерихса — используют дерево как материал для сов. Не мрамор, не бронза, не чугун — а именно дерево. Тёплый, живой, органический материал, который сам по себе отсылает к северным лесам, к финскому романтизму, к идеалу архитектуры, в которой природа и строительство не противопоставлены, а слиты.
И вот дом этот — на Петроградской стороне, на Большом проспекте, — дом, что принадлежал человеку, делавшему рояли. Рояли — тоже из дерева. И совы на дверях — из дерева. И, может быть, мастер, вырезавший сов, был тем же мастером, что делал декоративные панели для роялей? Или, может быть, нет. Может быть, это был другой мастер, резчик по дереву, который приходил утром, разводил стружку на полу, брал нож и начинал вырезать: круглую голову, большие глаза — в форме цветов, — крылья, хвост. И сова оживала. Не в буквальном смысле, конечно, — она не улетала, — но в каком-то ином, более важном смысле: она начинала смотреть. Глаза, вырезанные из дерева, начинали видеть. И дом, над дверью которого она сидела, получал стража.
Часть третья. Почему сова? Символизм и смысл
Теперь — главный вопрос: зачем? Зачем именно совы? Почему не львы, не орлы, не грифоны — привычные стражи петербургских подворотен?
Ответ кроется в символике совы — многослойной, древней и удивительно устойчивой. Сова — один из самых загадочных символов в мировой культуре. В Древней Греции она была спутницей богини Афины — богини мудрости, военной стратегии и ремёсел. Греки верили, что Афина и сама умеет превращаться в сову. Отсюда — связь совы с мудростью, знанием, прозорливостью.
Но у совы есть и другая грань — тёмная. Во многих культурах она считалась проводником мира мёртвых, предвестником беды. В славянской мифологии крик совы вблизи жилья предрёк смерть или несчастье. Римляне ненавидели сов настолько, что, увидев и поймав её в городе днём, публично сжигали. Плиний характеризовал сову как «траурную птицу, чудовище ночи, мерзость человечества».
И, наконец, третья грань — защитная. В некоторых культурах считалось, что изображение совы, помещённое у входа, защищает дом от злых духов и болезней. У славян сова была «хранительницей подземных богатств». А в русском фольклоре сова — «ночной страж», птица, которая «видит то, что скрыто в темноте». «Издревле считалось, что совы, живущие в домах, их охраняют от зла, а также приносят их жильцам удачу». Раньше даже из бедных птичек делали чучела и прибивали над входом — сова служила стражем над входом, защитным амулетом, чтобы счастье из дома не утекало.
Именно эта защитная функция — страж, оберег, хранитель порога — и стала главной для архитекторов северного модерна. Сова, сидящая над дверью, — это не просто украшение. Это символ. Это птица, которая не спит, когда спят все остальные, и которая видит в темноте то, что не видит никто. Идеальный страж для парадной.
И если вдуматься — а ведь в этом есть своя, особая, только Петербургу свойственная логика. Город, построенный на болоте, среди туманов и сырости, город, в котором ночь длится полгода, — этот город выбирает для охраны своих дверей именно ту птицу, что видит в темноте. Не льва — тот слишком южный, слишком парадный. Не орла — тот слишком имперский, слишком официальный. А сову. Скромную, незаметную, молчаливую, с круглыми глазами, которая сидит над дверью и — смотрит. Всю ночь. Каждый вечер. Сто лет.
Часть четвёртая. Северный модерн и его зверинец
Чтобы понять, откуда взялись совы на дверях, нужно понять стиль, в котором эти двери были созданы. Северный модерн — локальная версия стиля модерн, возникшая в Скандинавии и Прибалтике и получившая особое развитие в Петербурге начала XX века.
Северному модерну свойственны: асимметричность зданий, башенки, эркеры, грубоватая фактура гранита, сочетание природного камня и штукатурки, и — самое главное для нас — изображения животных и растений в декоре фасадов. «Совы на петербургские фасады прилетели в основном из Финляндии. Модерну вообще свойственно вдохновляться природой. Вот и его локальная версия, финский модерн, пригласил в города всё, что росло на болотах и рыскало в окрестных лесах». Гранитные порталы зданий превращались в скалы, а над входами появлялись лесные звери и птицы. Сова же в этом диком мире мыслится как «сторож дома, оберег от постороннего зла».
Неудивительно, что именно на Петроградской стороне, застройка которой пришлась на эпоху модерна, так много сов: «они охраняют больше десятка доходных домов». Дом Лидваля на Каменноостровском — совы. Дом Путиловой на Большом проспекте, 44 — два филина, охраняющих гранитный портал. Дом Минаша на Невском — совы по сторонам арки. Дом Владовского — совы под фронтоном, рядом с головой Медузы Горгоны. Всего, по данным краеведов, в Петербурге выявлено сорок одно место обитания сов на фасадах зданий — и это только подсчёт одного энтузиаста.
Но вот что важно: на большинстве зданий совы сделаны из камня, штукатурки или металла. И только на двух — на доме Станового и на доме Дидерихса — совы деревянные, вырезанные из дерева и установленные на дверных полотнах. Дерево — материал тёплый, живой, но хрупкий. И именно эти деревянные совы оказались наиболее уязвимыми.
Часть пятая. Кто вырезал сов?
Имя резчика, который вырезал сов для дома Станового, не сохранилось. Ни в архивах, ни в мемуарах, ни в строительной документации нет упоминания о том, чьими руками были созданы эти деревянные птицы. Мы знаем архитектора — Крыжановский. Знаем заказчика — Становой. Знаем год постройки — 1908–1909. Но имя мастера, который взял в руки нож, стамеску, кусок дерева и вырезал из него сову с круглыми глазами и расправленными крыльями, — неизвестно.
То же самое относится и к совам дома Дидерихса. Архитекторы — Бубырь и Васильев. Заказчик — Дидерихс. Резчик — ?
Это, в общем, не удивительно. В начале XX века ремесленный труд не персонализировался. Архитектор проектировал, подрядчик строил, резчик вырезал — и никто не считал нужным записывать имя резчика. Резчик был частью процесса, как каменщик, стекольщик, кузнец. О нём не писали в газетах. Его имя не выбивали на фасаде. Он приходил, работал, уходил — и оставлял после себя сову, которая переживала его на сто с лишним лет.
Но, может быть, именно в этом и есть своя поэзия. Безымянный мастер, вырезавший птицу из дерева, не знал, что его сова станет знаменитой. Не знал, что её будут красть и возвращать, реставрировать и воссоздавать, фотографировать и обсужать в социальных сетях. Не знал, что через сто десять лет его работу будут искать по архивным фотографиям и делать по ним копии. Он просто вырезал сову. Потому что так было задумано. Потому что архитектор нарисовал, а мастер — вырезал. И сова получилась — судя по тому, что её копируют до сих пор, — хорошая.
И вот представьте себе этого мастера. Человека, который приходит на стройку утром, когда ещё не высохла штукатурка и не установлены оконные рамы. Он берёт свой инструмент — ножи, стамески, цикли — и садится у двери. Перед ним — кусок дерева. Дерево ещё ничем не пахнет, кроме леса, из которого оно пришло. И он начинает. Сначала — намечает контур. Круглая голова. Глаза — большие, широко раскрытые. Крылья — расправленные, будто сова готовится взлететь. Хвост. Лапы, которыми она держится за дверной косяк. И мало-помалу из бесформенного куска дерева возникает птица. Птица, которая никогда не полетит, но которая будет смотреть. Всегда. На всех, кто входит. На всех, кто выходит. На сто десять лет вперёд. На революцию, на войну, на блокаду, на перестройку, на краудфандинг, на камеры наблюдения — на всё. И не моргнёт. Потому что деревянные совы не моргают. Они просто — смотрят.
Часть шестая. Как совы «улетали»
История сов дома Станового в XX веке — это история постепенной, неотвратимой утраты. В течение XX века декор дома Станового постепенно утрачивался. Многие деревянные двери и рамы были заменены на пластик. Из десяти сов, украшавших здание, к 2018 году сохранились лишь две, причём не парные. Остальные «улетели» — то ли сорванные непогодой, то ли украденные вандалами, то ли просто потерянные при ремонтах. 18
Совы исчезали не сразу. Это был медленный, печальный процесс, растянувшийся на десятилетия. Дерево — материал недолговечный, особенно на улице, под петербургскими дождями и морозами. Краска осыпалась, дерево трескалось, крепления расшатывались. Кто-то из жителей, вероятно, снимал сов, чтобы покрасить, и забывал повесить обратно. Кто-то, может быть, снимал сознательно — потому что сова мешала установить новый стеклопакет или металлическую дверь. Двери меняли на «безликие металлические», и совы, приделанные к старым деревянным полотнам, уходили вместе с ними — на помойку, на дачу, в никуда.
Совы на доме Дидерихса оказались в лучшем положении — они были вмонтированы в верхние фрамуги над дверями, а не установлены по бокам, как у Станового. «Дверные полотна на парадных были утрачены, ещё недавно здесь были страшные железные двери. Не так давно дверные полотна были воссозданы по старым фотографиям. А вот совы вместе с остеклением над дверями, кажется, своих мест не покидали». Совы Дидерихса пережили смену дверей, смену режима, смену эпох — и остались на месте. Правда, со двора дома, по архивным снимкам, тоже были совы — «сейчас их там нет». Так что и здесь не обошлось без утрат.
Часть седьмая. Детектив про сову: как искали и нашли
А теперь — самая gripping часть истории. Август 2018 года. Дом Станового. Одна из двух оставшихся сов — исчезает.
Воскресенье. Звонок от соседки: «Сова пропала!» Сразу же — просмотр камер наблюдения, опрос местного населения. Поначалу все думали, что сову украли. Шансы на возвращение были бы тогда очень невелики. Активист дома (и автор рассказа в соцсетях) сразу начал искать запасные варианты: создание копии из гипса, поиск спонсоров для вырезания совы из дерева.
Но тут — поворот. Продавщица местной хачапурной сообщает, что видела лежащую сову на земле, когда ходила в магазин утром в один из дней прошлой недели. В какой именно день — вспомнить не смогла. Но — главное: сова не украдена, она упала!
Начинается просмотр видеозаписей. Несколько часов просмотра — и результат. В субботу, в 11:34, «выходящие молодцы из Сирии пнули входную дверь… И сова полетела!» Оказалось, что из-за неправильного крепления, выполненного подрядчиками фонда капитального ремонта, входная дверь всю зиму билась о сову, и державшие её винты расшатались. Все остальные совы были закреплены намертво, но с этой случилась незадача.
Молодцы, пнувшие дверь, посмотрели на упавшую сову и… побежали дальше. С 11:34 до 12:38 мимо лежащей деревянной совы прошёл не один десяток жителей района. Некоторые оборачивались, некоторые останавливались. Никто не поднял. Один человек отложил сову поближе к двери. И, наконец, в 12:38, житель парадной забрал её с собой.
Дальше — дело техники. Поздним вечером понедельника активист дома позвонил Людмиле Григорьевне (жительнице дома, которая собственными руками реставрировала все окна в своей квартире), сообщил о мужчине, который подобрал сову. Она обошла квартиры, нашла мужчину с седой бородой — и забрала сову на ответственное хранение. «В самое ближайшее время сова вернётся на своё законное место!».
Мораль этой басни, как сформулировал автор: «Будьте небезразличны, черт подери, к окружающей Вас красоте! Ставьте видеокамеры на ваши парадные, добивайтесь восстановления архитектурных изысков, требуйте от властей невозможного!».
И вот — представьте себе эту сцену. Утро. Мытнинская улица. Деревянная сова лежит на тротуале, у входной двери, раскинув крылья, будто и впрямь упала с небес. Мимо идут люди. Десятки людей. Жители района, прохожие, продавщица хачапурной, молодцы из Сирии. Все видят. Все проходят мимо. Сове уже сто десять лет, но она лежит на асфальте, как воробей, выпавший из гнезда. И никому нет дела. Никому — кроме одного человека, который подобрал её и унёс к себе. Не потому что он знал её историю. Не потому что он был краеведом или активистом. А просто потому что — поднял. Потому что не смог пройти мимо деревянной птицы, лежащей на земле. И в этом — весь Петербург. В этом жесте — поднять сову с тротуара — больше петербургского духа, чем в десятках парадных статуй и бронзовых львов.
Часть восьмая. Возвращение: фонд «Внимание», краудфандинг и реставрация
Сова вернулась, но этого было мало. К 2018 году дом Станового был в плачевном состоянии: совы исчезли, двери заменены на металлические, разноцветные стекла утрачены, декор осыпался. И тогда жители дома решили: хватит.
Фонд сохранения исторического наследия «Внимание», учреждённый блогером и урбанистом Ильёй Варламовым в 2018 году, стал главным партнёром в восстановлении дома. Дом Станового стал первым проектом фонда в Петербурге.
Жильцы дома сами добились капитального ремонта лицевого фасада и подвала, а фонд помог восстановить входные двери двух парадных. На восстановление дверей было собрано 372 тысячи рублей с помощью краудфандинга — пожертвования петербуржцев.
Проблема была в том, что никаких архивных данных об облике утраченных центральных дверей не сохранилось. Дверь не была прорисована на старых чертежах и не зафиксирована в фотоархивах. Поэтому эскиз двери выполнили на основе сохранившихся подлинных элементов — верхних фрамуг и боковых створок. Все столетние элементы, поддающиеся реставрации, были сохранены. Две боковые створки первой парадной пришлось изготовить заново — часть деревянных конструкций превратилась в труху.
И — главное — совы. В ходе работ были отреставрированы резные элементы: фигурки сов и барельеф с шишками. Когда оригинальных сов не хватало, жильцы своими силами сделали новые скульптуры сов взамен утраченных. В декабре 2018 года стало известно: «В историческое здание доходного дома Станового на Мытнинской улице, 5, вернулись ранее утраченные деревянные скульптуры сов».
В 2019 году фонд завершил восстановление двух парадных дверей. «Длительная борьба активистов Центрального района за возвращение величия доходному дому на Мытнинской, 5/2, завершена», — написали местные жители. В 2020 году фонд отремонтировал вход в третью парадную — дверь была в столь плачевном состоянии, что её пришлось полностью заменить. Восстанавливали входную группу по плёночной фотографии, найденной в архивах архитектора Сергея Доспехова. «Восстановили даже сов, примостившихся с двух сторон от двери». В 2021 году — tamburные двери во второй парадной.
Что касается дома Дидерихса на Большом проспекте — там совы, как уже говорилось, остались на месте. Дверные полотна были утрачены и заменены на «страшные железные двери», но затем «воссозданы по старым фотографиям». Совы «вместе с остеклением над дверями, кажется, своих мест не покидали». «Во время установки воссозданных полотен совы, если не ошибаюсь, были подновлены и окрашены в единый с дверями цвет».
Часть девятая. Архитекторы: кто они были?
Дмитрий Андреевич Крыжановский (1871–1942) — человек с поразительной биографией. Родился в Иркутске, в семье потомственного дворянина Киевской губернии. Окончил Академию художеств в 1896 году, удостоен звания художника-архитектора. За два десятилетия — с 1897 по 1917 год — построил в Петербурге около ста зданий, из которых 70 сохранились до наших дней. Почти половина его построек — на Петроградской стороне.
Крыжановский придерживался эклектического метода, сочетая стили без явного предпочтения одного из них. В его работах встречаются ранний модерн, неоготика, неоклассицизм и — главное — неорусский стиль, в котором он был одним из пионеров в применении к многоэтажному жилому дому. Дом Станового стал «первым столичным доходным домом, оформленным в духе этого художественного направления».
Но Крыжановский был не только архитектором. Он был музыкантом, специалистом по истории и теории музыкальной культуры, преподавал в музыкальной студии, неоднократно выступал как певец. В последние годы жизни работал над книгой «Физика голоса», которую не смог завершить из-за начала войны. В феврале–июле 1917 года занимал пост начальника городской милиции Петрограда. В годы Гражданской войны строил военно-полевые укрепления Красной армии. Был отправлен в Вологду, заведовал отделом городского благоустройства, руководил художественным отделением губполитпросвета.
После начала Великой Отечественной войны летом 1941 года Крыжановский вместе с коллегами занимался подготовкой бомбоубежищ Ленинграда. После начала блокады остался в городе, занимался спасением люстр и иконостаса Казанского собора. Умер от истощения в январе 1942 года в квартире № 5 дома по улице Гоголя, 17. Место захоронения неизвестно. Имя увековечено на мемориальной доске в Доме архитектора в память зодчих, погибших в годы войны.
Человек, построивший дом с совами, умер от голода в блокадном Ленинграде. Совы на его доме были ещё целы — они ещё не знали, что их создатель ушёл.
Алексей Фёдорович Бубырь (1876–1919) — архитектор, один из ярчайших представителей северного модерна в Петербурге. Построил собственный доходный дом на Стремянной улице, дом Дидерихса на Большом проспекте ПС, участвовал в создании зданий Главной палаты мер и весов. Был женат на Юлии Андреевне Дидерихс — сестре владельца дома на Большом проспекте, 104. После 1917 года перестал получать частные заказы и уехал из Петербурга на Украину. Место захоронения неизвестно.
Николай Васильевич Васильев — архитектор, последовательный приверженец романтической темы северного модерна. Часто работал вместе с Бубырем. Принял участие в переработке фасада дома Дидерихса, превратив его из чистого модерна в смесь модерна и неоклассицизма.
И вот что удивительно: все трое — Крыжановский, Бубырь, Васильев — были людьми одной эпохи, одного поколения, одного города. Они строили дома, на которые сажали сов, — и сами они, в каком-то смысле, были совами. Ночными стражами, которые видели то, что скрыто от других. Они видели красоту там, где другие видели лишь строительный участок. Они вырезали сов из дерева — или, вернее, поручали вырезать — потому что верили: птица над дверью — это не Decoration, а оберег. Не каприз стиля, а необходимость. И в этом они были, может быть, правы больше, чем знали сами.
Часть десятая. Павел Становой и Роман Дидерихс: заказчики
Нельзя не сказать пару слов и о тех, кто заказал дома с совами. Потому что без заказчика нет архитектуры, а без архитектуры — нет сов.
Павел Михайлович Становой — потомственный почётный гражданин, гласный Петербургской городской думы. Выходец из новгородских крестьян. «Социальный лифт» вознёс его на вершину столичного олимпа. Он приобрёл участки в квартале на пересечении Мытнинской, 8-й Рождественской и Старорусской улиц и построил два здания, ставшие знаковыми для петербургского модерна. Выбор неорусского стиля для своего доходного дома был, вероятно, не случаен: Становой, будучи выходцем из новгородских крестьян, увидел в работах Крыжановского знакомые ему архитектурные мотивы. Он хотел дом, который напоминал бы ему о родине. И получил — новгородский терем в шесть этажей, с башенкой, шлемовидным куполом и совами на дверях.
Роман (Роберт) Андреевич Дидерихс — сын Андрея Фёдоровича Дидерихса, одного из владельцев старейшей в России фортепианной фабрики. Фабрика «Братья Дидерихс» была основана в 1810 году и к началу XX века была одним из крупнейших производителей роялей и пианино в России. За всю историю фабрика выпустила около 18 тысяч инструментов. Дидерихсы имели звание Поставщика Двора Его Императорского Величества — на их роялях стоял герб Российской Империи. На Всемирной Парижской выставке 1900 года фирма получила Гран-при и Большую золотую медаль.
Роберт Андреевич, как владелец доходного дома на Петроградской стороне, хотел здание, которое отражало бы его статус. И он получил — дом в стиле модерн с неоклассическими элементами, с кариатидами на капителях пилястр, с совами над дверями. Совы — из дерева. Дерево, из которого делали рояли, — и дерево, из которого вырезали сов. Может быть, это совпадение. А может быть, и нет.
Часть одиннадцатая. Шишки, совы и северный лес
Вернёмся к шишкам. Барельеф с шишками на дверях дома Станового — не случайная деталь. Шишки — один из характернейших мотивов северного модерна. В финском национальном романтизме шишка — символ плодородия, производительной и творческой силы. В архитектуре Выборга, которая была одним из источников северного модерна, шишки встречаются на фасадах многих зданий. И Крыжановский, используя «орнамент из шишек в деревянном дверном заполнении», отсылает именно к этой традиции.
Совы и шишки — два символа, два образа, два мотива, пришедшие из северного леса и посаженные на дверь петербургского доходного дома. Мудрость и плодородие. Бдительность и изобилие. Птица, которая видит в темноте, и плод, который обещает рост. Не странная ли комбинация? Но, может быть, именно странность и делает её живой. Потому что живое — всегда немного странное. А мёртвое — всегда логичное.
И вот дверь. Деревянная дверь, на которой вырезаны шишки, а по бокам сидят совы. Шишки — по всей поверхности, густо, как чешуйки на еловой ветке. Совы — по краям, торжественно, с раскрытыми крыльями, будто они только что прилетели из северного леса и сели на дверь отдохнуть. И если посмотреть на эту дверь — не вблизи, а отойдя на три шага, — то можно увидеть, что вся она — как кусок леса, принесённый в город и приколоченный к каменной стене. Кусок леса с совами и шишками. Кусок севера, посаженный на угол Мытнинской и Старорусской. И от этого — что-то тёплое. Что-то живое. Что-то такое, чего нет ни в одном каменном льве, ни в одном бронзовом орле, ни в одной чугунной голове на всем протяжении Невского проспекта.
Часть двенадцатая. Совы и время: сто десять лет на посту
Совы на дверях дома Станового были установлены в 1908–1909 годах. С тех пор прошло сто семнадцать лет. За это время сменился режим, сменилась страна, сменился язык, на котором говорят жители дома. Сменились двери, на которых сидели совы. Сами совы — часть исчезла, часть была восстановлена, часть — воссоздана по фотографиям.
Совы на дверях дома Дидерихса были установлены в 1912–1914 годах. С тех пор — сто двенадцать лет. Эти совы, в отличие от сов Станового, в основном оставались на своих местах. Они пережили Первую мировую, революцию, Гражданскую войну, блокаду, советскую эпоху, перестройку и все ремонтные вмешательства коммунальных служб. Они — старше, чем большинство живущих в этих домах людей. Они — старше, чем сам факт, что эти дома — «памятники культурного наследия». Они были здесь до того, как их объявили памятниками, и, надо надеяться, останутся после.
Дом Станового имеет статус объекта культурного наследия регионального значения. Дом Дидерихса — тоже охраняется государством. И совы — как часть декора этих зданий — охраняются вместе с ними. Но, как показала практика, официальная охрана не спасает от вандализма. Спасает — неравнодушие. Жильцы, активисты, фонды, краудфандинг, видеокамеры, краеведы, которые пишут о совах в соцсетях, — вот что спасает. Не закон. Люди.
Часть тринадцатая. Другие совы Петербурга
Хотя речь в этой статье идёт о деревянных совах на дверях, нельзя не упомянуть, что совы в Петербурге — явление массовое. Как уже говорилось, выявлено сорок одно место обитания сов на фасадах зданий. Вот лишь некоторые из них:
- Дом Лидваля (Каменноостровский пр., 1–3) — сова с раскинутыми крыльями на фронтоне, сова в нише над входом, ещё одна сова на панно с Зигфридом. Архитектор Фёдор Лидваль, 1902–1904.
- Дом Путиловой (Большой пр. ПС, 44) — два гранитных филина, охраняющих портал. Архитектор Ипполит Претро, 1906–1907. «Визитная карточка северного модерна».
- Дом Михайлова (ул. Лизы Чайкиной, 22) — сорок три совы на фасаде. Архитектор А. А. Зограф, 1901–1902.
- Дом Владовского («Дом с ангелом») — совы под фронтоном, рядом с Гением славы и головой Медузы Горгоны. Архитектор А. И. Владовский, 1907–1908.
- Дом Минаша (Невский пр., 72) — две совы по сторонам арки въезда во двор, «словно изображают атлантов». Архитектор С. И. Минаш, 1909–1910.
- Дом Товарищества по устройству жилищ Петровского коммерческого училища — сова с распростёртыми крыльями как символ охраны дома «под своими крыльями».
- Книгоиздательство А. Ф. Девриена (4-я линия В. О., 13) — две совы как символы северного модерна. Архитектор Г. Д. Гримм, 1913–1914.
И это — далеко не полный список. Совы в Петербурге — это не редкость, а явление. Но деревянные резные совы на дверях — это всё-таки исключение. Большинство петербургских сов сделаны из камня, штукатурки, гранита или металла. И только два дома — Станового и Дидерихса — выбрали для своих стражей дерево.
Часть четырнадцатая. Сова как метафора петербургского модерна
Если попытаться понять, почему именно сова стала одним из любимых символов северного модерна в Петербурге, то ответ, вероятно, кроется в самой природе этого стиля. Северный модерн — стиль, который возник из любви к северной природе, из восхищения лесом, болотом, гранитом, мхом, туманом. Это стиль, в котором природа не подчиняется архитектуре, а входит в неё — через изображения зверей, птиц, растений, через фактуру камня, через асимметрию, имитирующую естественные формы.
И сова — птица ночная, лесная, молчаливая — идеально вписывается в этот мир. Она не кричит, как петух. Не блестит, как павлин. Не парадна, как орёл. Она сидит. Смотрит. Молчит. И в этом молчании — сила. Сила, которая ближе к тишине петербургских улиц, к туману, к серости, к северному небу, чем к любому другому образу. Сова — это дух петербургского модерна. Его анималистический герб. Его молчаливая, круглоглазая эмблема.
И вот, если встать на углу Мытнинской и Старорусской и посмотреть на дом Станового — на его башенку, на его шлемовидный купол, на его двери с совами и шишками, — то можно подумать: а ведь этот дом — не просто дом. Это — послание. Послание из начала XX века, от людей, которые верили, что дом должен быть не только функциональным, но и живым. Что дверь должна быть не просто входом, а порталом, охраняемым стражем. Что дерево должно быть не только материалом, но и памятью. И что сова, вырезанная из дерева и посаженная над дверью, — это не украшение, а обещание. Обещание, что дом будет стоять. Что дверь будет открываться. Что страж будет смотреть. И что всё это — дом, дверь, страж, дерево, шишки, сова — всё это вместе есть не что иное, как Петербург. Петербург, в котором даже над входной дверью сидит птица и смотрит на тебя круглыми глазами. И в этом взгляде — сто лет. И сто лет вперёд.
Часть пятнадцатая. Что дальше?
На момент написания этой статьи (2026 год) дом Станового отреставрирован: двери восстановлены, совы возвращены, фасад приведён в порядок. Фонд «Внимание» продолжает собирать деньги на реставрацию первой парадной. Дом имеет статус памятника регионального значения. Совы — на месте. Камеры наблюдения — на фасадах. Активисты — начеку.
Дом Дидерихса находится «в достаточно хорошем состоянии». Двери воссозданы по старым фотографиям, совы подновлены и окрашены в единый с дверями цвет. Со двора совы утрачены — и пока не восстановлены.
Но история сов — не закончена. Потому что совы, в отличие от каменных львов и бронзовых орлов, — хрупкие. Они из дерева. Они подвержены времени, погоде, вандалам, ремонтам. Они могут «улететь» — как уже улетали. И каждый раз, когда сова исчезает, кто-то должен её искать. Кто-то должен поднять с тротуара. Кто-то должен вырезать новую. Кто-то должен собрать деньги на реставрацию. Кто-то должен не пройти мимо.
И в этом, может быть, и есть главная мораль истории деревянных сов — хранителей парадной. Они учат нас не проходить мимо. Учат замечать. Учат поднимать. Учить возвращать. Учить вырезать заново — по старым фотографиям, по памяти, по любви к деталям, которые не имеют практического смысла, но имеют смысл совершенно иного рода.
Смысл, который не измеряется ни квадратными метрами, ни рыночной стоимостью. Смысл, который измеряется — круглыми деревянными глазами, смотрящими с двери на Мытнинской улице уже сто семнадцать лет. И — надо надеяться — смотрящими ещё столько же.
И вот, значит, стоят они. Совы. На двери. На Мытнинской и на Большом проспекте. Деревянные, крашеные, с круглыми глазами и расправленными крыльями. Они не летают. Они не ухают. Они не охотятся. Они просто сидят и смотрят. И в этом — их работа. И в этом — их подвиг. Тихий, незаметный, без медалей и без орденов. Подвиг стоять на посту. Подвиг не моргать. Подвиг быть деревянной совой на деревянной двери в каменном городе на болоте — и охранять. Всех, кто входит. Всех, кто выходит. Всех, кто проходит мимо и не замечает. Всех — без исключения.
И если вы когда-нибудь окажетесь на Мытнинской улице, у дома номер пять, — остановитесь. Посмотрите на дверь. Найдите сову. Она — там, по бокам, с расправленными крыльями, с круглыми глазами. Посмотрите ей в глаза. Она смотрит на вас уже сто лет. Она будет смотреть ещё сто. Она не моргнёт. Она — деревянная. Но от этого — не менее настоящая. Потому что настоящая — не та сова, которая летает. Настоящая — та, что остаётся.