Если вы когда-нибудь гуляли по Малой Садовой улице в Петербурге мимо Елисеевского магазина и вдруг ощущали необъяснимое желание свернуть направо, на Итальянскую улицу — вы не одиноки. Там, на углу, стоит терракотовое здание с богатой, многослойной и слегка парадоксальной судьбой. Дом, который строили для карточных игр и маскарадов, а получили радиовещание, метроном и Ольгу Берггольц. Дом, на крыше которого когда-то светили шесть стеклянных зенитных фонарей, потом эти фонари зашили металлом — то ли от бомб, то ли просто потому что было не до эстетики, — а теперь их снова возвращают. И вот об этих фонарях, этих шести окнах в небо, и пойдёт речь. Длинно, подробно, с отступлениями и, я надеюсь, не без пользы.
Часть первая. Здание, которое никогда не использовалось по назначению
Прежде чем говорить о фонарях, нужно хотя бы вкратце понять, кому и зачем они вообще понадобились. А понадобились они братьям Косяковым — Василию, Владимиру и Георгию, трём архитекторам из известной петербургской фамилии, которым в 1911 году доверили спроектировать новое здание для Санкт-Петербургского Благородного собрания.
Благородное собрание — это был закрытый клуб, эдакое сообщество людей, которые хотели играть в карты, танцевать на маскарадах, слушать музыку, ужинать в приятной компании и в целом проводить время с достоинством. Несколько раз меняя название — с Купеческого собрания на Американский клуб, потом на Благородное танцевальное собрание — к середине XIX века оно стало просто Благородным собранием и существовало на взносы членов, плюс плату за вход на балы. До 1914 года собрание арендовало разные помещения — в домах Пашкова, Чичерина и прочих. Но нужда в собственном доме назрела, и в журнале «Зодчий» объявили конкурс. Из тридцати четырёх представленных проектов не подошёл ни один. Тридцать четыре проекта — и ни одного. Можно представить, каково было жюри.
В итоге строительство доверили братьям Косяковым. Василий Антонович Косяков — старший из троих, архитектор Священного Синода, автор Морского Никольского собора в Кронштадте, человек, который одним из первых в Петербурге начал применять конструкцию свода из перекрещивающихся арок и вообще любил innovations в области железобетона. Его братья Владимир и Георгий тоже были гражданскими инженерами. Три брата — три архитектора, работавшие в эклектике, потом в модерне, и наконец в неоклассицизме. Здание на Итальянской стало одной из их последних и самых крупных совместных работ.
Заказчики хотели пятиэтажное здание с большим театрально-концертным залом на семьсот человек, который предполагалось сдавать в аренду, плюс игорные комнаты, бильярдную, библиотеку, столовые и квартиры для служащих. Главное условие — разведение потоков: зрители массовых мероприятий в концертном зале не должны были пересекаться с посетителями клуба, располагавшегося выше. Зрители — вниз, картёжники — наверх. Логично.
Косяковы построили роскошный дом: мраморные лестницы и колонны, живописные панно, лифты, через которые блюда из кухни отправлялись прямо в гостиные. И — что для нас важнее всего — на крыше здания они разместили стеклянные зенитные фонари, чтобы освещать помещения верхних этажей естественным светом. Шесть фонарей, каждый размером три на три метра. Конструкции из металла, собранные без единой сварки — на кузнечных клёпках, из специально изготовленного профиля Т-образного сечения. Элегантное инженерное решение эпохи модерна, когда металл ещё был материалом ручной работы, а не конвейерным продуктом.
Но, как я уже сказала, здание не использовалось по назначению. Стройка завершилась в 1914 году, а Россия вступила в Первую мировую войну. Вместо карточных вечеров в здании развернули японский госпиталь Красного Креста — японские врачи привезли с собой рентгеновский аппарат и почти тридцать тонн лекарств. Из пятисот раненых умерло только шестеро — потрясающий результат для военной медицины того времени. Потом, в декабре 1915 года, на втором этаже освятили временную церковь святого Николая Чудотворца. Японский госпиталь, православный храм, карточный клуб — здание уже тогда начинало коллекционировать судьбы.
После революции — Пролетарская культура. В 1924 году — кинотеатр «Колосс». В 1933 году — Ленинградское радио. Кинотеатр и радиостудии существовали в здании одновременно, до самого начала войны. Проект приспособления помещений под студии звукозаписи выполнил ученик Малевича Лазарь Хидекель — первый архитектор-супрематист в СССР. Его интерьеры не сохранились — их уничтожили при послевоенной реконструкции. Но об этом позже.
Часть вторая. Шесть окон в небо: что такое зенитные фонари и зачем они нужны
Теперь, когда с контекстом более-менее понятно, давайте поговорим о самих фонарях. Что это вообще такое — зенитный фонарь?
Представьте себе окно. А теперь представьте, что оно не в стене, а в крыше. Свет падает не сбоку, а сверху — из зенита, отсюда и название. Зенитные фонари — это светопрозрачные конструкции, устанавливаемые на кровле здания для естественного освещения внутренних помещений. Они дают равномерный, мягкий свет, который не создаёт резких теней, и в помещениях, удалённых от наружных стен, часто являются единственным способом дотянуться до солнца.
В начале XX века, когда электрическое освещение ещё не было повсеместным и безоговорочным, зенитные фонари решали вполне практическую задачу: верхние этажи больших общественных зданий, особенно в плотной городской застройке, нуждались в дневном свете. Фонари на крыше Дома Благородного собрания проектировались именно с этой целью — освещать помещения четвёртого этажа. Косяковы задумали их как часть архитектурного замысла: свет, льющийся сверху, создавал в залах особую атмосферу, которая не заменялась никакими лампами и люстрами.
Каждый из шести фонарей — конструкция размером три на три метра, собранная из металлических профилей Т-образного сечения, скреплённых кузнечными клёпками. Без сварки. Без стандартного погоннажа. Каждая деталь подогнана к соседней, «практически идеально повторяя её контур», как выразился руководитель реставрационной мастерской Александр Аксенов. Это не серийное производство, а ручная работа мастеров начала XX века — настоящий инженерный конструктор эпохи модерна.
Вес одного фонаря — около двухсот килограммов. После установки армированного стекла масса конструкции приблизится к трёмстам пятидесяти килограммам. То есть над головами людей будут висеть стеклянно-металлические конструкции весом в треть тонны каждая. Безопасность — вопрос первостепенный, и реставраторы это прекрасно понимают: «Это элементы, которые находятся над людьми. Мы должны сделать работу так, чтобы они простояли ещё сто лет», — сказал Аксенов.
Часть третья. Война: как фонари зашили металлом
И вот мы подошли к главному. К 1941 году. К блокаде. К тому самому моменту, когда шесть светящихся окон на крыше были закрыты металлом.
Когда началась Великая Отечественная война, Дом Радио на Итальянской оказался в зоне особого внимания вражеской авиации. У одного из сбитых в годы войны немецких лётчиков нашли карту, на которой здание Радиокомитета было отмечено красным крестом — как объект, подлежащий уничтожению. Немцы прекрасно понимали: пока работает Ленинградское радио, город жив. Радио было нитью жизни — единственной постоянной связью блокадного Ленинграда с большой землёй.
И здание стали защищать. Сначала — в прямом, физическом смысле. Мешками с песком и досками закрыли окна первых этажей, окна в Центральной аппаратной и других помещениях. На крыше Дома Радио дежурила специальная команда, которая гасила зажигательные бомбы — их хватали щипцами, тушили в вёдрах с песком и сбрасывали вниз. Сотрудники радиостанции жили в здании на казарменном положении — спали по очереди, дежурили на крыше, не уходили домой. Домой и идти было некуда — квартиры вымёрзли, покрылись инеем.
И вот в этих условиях шесть стеклянных фонарей на крыше превратились из архитектурной красоты в уязвимость. Стекло на крыше осаждённого города — это не просто риск. Это почти гарантированная беда. Зажигательная бомба, пробившая стеклянный фонарь, падала бы прямо в помещение. Осколки, пожар, разрушение перекрытий. Стекло — хрупкое, ненадёжное, беззащитное перед взрывной волной. И фонари зашили — закрыли металлическими листами, чтобы защитить и здание, и людей, и оборудование.
Это было практичное, суровое, безальтернативное решение. Никто не думал об архитектурной ценности. Никто не думал об эстетике. Думали о том, как пережить следующую ночь. И фонари — шесть окон, через которые Косяковы когда-то впустили в здание солнце — накрепко закрыли. Свет выключили. Как в городе выключали всё: электричество, воду, надежду.
Тут, пожалуй, уместно остановиться и дать слово литературе. Потому что есть вещи, которые факты описывают, но не объясняют. Есть состояния, которые требуют не хроники, а голоса.
И вот представьте себе этот дом. Дом, что стоит на углу Итальянской и Малой Садовой, — дом, в котором всё смешалось: жизнь и смерть, хлеб и радио, стужа и голос. Внутри его — люди, которые давно перестали быть просто людьми, ибо они сделались чем-то иным: голосом, сигналами, нитью. Они больше не жили — они вещали. И здание, в котором они находились, тоже перестало быть зданием; оно превратилось в нечто среднее между крепостью и храмом, между последним оплотом и первой свечой.
А на крыше этого дома — шесть окон. Когда-то через них лился свет, и в верхних залах играли тени, и дамы в перчатках пили чай, и всё было так, как должно быть: светло, спокойно, невинно. Но теперь окна закрыты. Заколочены. Зашили их металлом — не от злости, не от невежества, а от страха и необходимости. Стекло не выдержало бы и ночи. Стекло — это роскошь, а роскошь в блокаду — грех. И вот окна, которые были глазами дома, закрылись. Дом ослеп.
Но не перестал видеть. Ибо видел он не глазами — он видел голосом. И голос этот, — голос, что шёл из его недр, из студий, из подвалов, из каждого закоулка, — голос этот был светом иного рода. Светом, который не гаснет, когда зашивают окна. Светом, который проникает не через стекло, а через сердце.
Так и стоял дом — слепой и вещающий. Закрытый и открытый. Мёртвый и живой. И металлические листы на крыше его блестели, как стальные веки на глазах, что не моргают, не плачут, но видят больше, чем видели до того, как их закрыли.
Часть четвёртая. Что происходило под закрытыми фонарями
Пока фонари были зашиты, под ними кипела жизнь — если это слово вообще применимо к блокадному Ленинграду.
Радиовещание из Дома Радио не прерывалось ни на один день. Из его студий звучали сводки Совинформбюро, репортажи с Ленинградского и Волховского фронтов, стихи, музыка, сообщения о нормах выдачи хлеба. Когда включали метроном — это означало, что радиотрансляция работает, город продолжает жить. Когда метроном замолкал — наступала тишина, которая была страшнее любого обстрела. Однажды, в декабре, радио не работало три часа по техническим причинам. Ленинградцы находились в полной неизвестности: захватили город или просто сбой на линии?
Ольга Берггольц — «Мадонна блокады», как её называли слушатели — выходила в эфир почти каждый день. «Внимание, Ленинград, у микрофона поэтесса Ольга Берггольц», — такими словами начинала она свои передачи. Она жила в Доме Радио на казарменном положении, спала на раскладушке в кабинете председателя Радиокомитета, голодала, потеряла мужа, но продолжала говорить. И люди слушали — не отходя от репродукторов, от звука к звуку передвигаясь по тёмным улицам города. Немцы внесли её в список тех, кто подлежит немедленному расстрелу после взятия Ленинграда.
Дмитрий Шостакович — он тоже дежурил на крышах, только Ленинградской консерватории, но связь с Домом Радио была прямой. Седьмая симфония, «Ленинградская», прозвучала 9 августа 1942 года в прямой трансляции из Большого зала Ленинградской филармонии, и эта трансляция шла через Дом Радио. Оркестр пришлось собирать буквально по больницам и воинским частям — так истощён был город.
Здание тем временем получало попадания. Один из снарядов прошёл сквозь все шесть этажей Дома Радио насквозь — и не взорвался. Снаряд застрял на первом этаже. Полностью была разрушена студия №5, откуда буквально за пару минут до попадания вышла группа работников, среди которых была Мария Петрова — будущая народная артистка РСФСР. В соседнее здание однажды попали сразу три 200-килограммовые бомбы — Дом Радио спасла крепкая железобетонная стена. На следующий день фашистское радио хвастливо объявило о полном разрушении Ленинградского Дома Радио. Это была неправда.
В подвале, под могучими сводами, оборудовали бомбоубежище и резервный радиовещательный узел с маленькой студией на двадцать квадратных метров — на случай, если здание будет сильно повреждено. Там же, в подвале, лютой зимой 1941–1942 года было самое тёплое место в доме, и некоторые работники спали там, не тратя последние силы на подъём по лестницам.
Был и ещё один мрачный штрих: в здании Дома Радио, по воспоминаниям диктора Антонины Васильевой, находилась радиоуправляемая бомба — заложенная на случай, если немецкие войска захватят здание. Чтобы не оставить им ничего. Васильева всю войну проработала рядом с бомбой, не зная об этом. После блокады сапёры пришли её забирать. Это стало шоком.
И всё это время над головами — над студиями, над подвалом, над раскладушками, над метрономом, над голосом Берггольц — шесть фонарей безмолвно лежали под металлическими листами. Как шесть закрытых глаз. Как шесть запечатанных писем, которые кто-нибудь однажды должен будет открыть.
И вот, если бы можно было подняться на ту крышу в зиму сорок первого — не снаружи, нет, а изнутри, по чёрной лестнице, мимо промерзших стен, мимо людей, что сидели в темноте и ждали, — если бы можно было подняться туда и встать у зашитых фонарей, то можно было бы услышать, как под металлом тихо звенит стекло, что ещё цело. Звенит — не от ветра, а от того, что внутри здания кто-то говорит. Говорит женщина. Говорит в микрофон, и голос её идёт по проводам, по стенам, по трубам, по всему телу этого дома, и дом этот дрожит от её голоса, и стёкла в зашитых фонарях дрожат тоже, и если бы металл мог пропускать не свет, а звук, — если бы металл был прозрачен для человеческой боли, — то из этих шести окон лилась бы не тишина, а вся история города, все его сто двадцать пять грамм, все его мертвые и все его живые, все его страхи и всё его упрямство, с которым он отказывался умирать.
Но металл не прозрачен. И окна молчали. И дом стоял слепой, но не немой. И это — главное. Дом немым быть не мог. И не должен был. И не стал.
Часть пятая. После войны: фонари остались закрытыми
Блокада кончилась. Война — тоже, хотя и не сразу. Вопрос о реставрации Дома Радио возник уже в 1943 году, но работы начались только в 1948–1954 годах. Здание сильно пострадало — экстерьеры и интерьеры требовали серьёзного восстановления. Радиоредакция получила в распоряжение всё здание, и началась масштабная реконструкция под нужды вещания.
Внутри здания было сделано множество переустройств: студии, радиоаппаратные, перегородки, кабины. Большой зрительный зал бывшего кинотеатра «Колосс» переоборудовали в главную студию. Интерьеры авангардиста Лазаря Хидекеля, созданные в 1930-е, были уничтожены — на их месте появились новые стены, новый декор, новые решения. Скульптор Виктор Синайский создал два барельефа для Ленинградского радиокомитета: «Взятие Зимнего» и «Парк культуры и отдыха». Интересная деталь: скульптурная мастерская Синайского была устроена на уровне чердака четвёртого этажа — под световым фонарём. Под зашитым фонарём, разумеется. Но, возможно, именно там, под закрытым окном, он работал — и, может быть, сквозь щели между металлическими листами в мастерскую всё-таки пробивались тонкие лучи света, как строчки из писем, которые не смогли полностью запечатать.
Но фонари не открыли. Не потому, что забыли — скорее потому, что приоритеты были другими. Страна восстанавливалась. Радио работало. Студии функционировали. Зачем открывать окна на крыше, если внутри и так было электричество, оборудование, люди? Зачем стекло, если есть лампы? Зачем солнце, если есть метроном?
И фонари остались — под металлом, под краской, под слоями времени. Десятилетиями. Десятилетиями забвения, как пишут в статьях. Металлические листы, которые спасли их от бомб, теперь, в мирное время, стали их тюрьмой. Но — и их щитом. Потому что благодаря тому, что фонари были закрыты и находились под крышей, металл конструкций сохранился в превосходном состоянии.
Реставратор Александр Аксенов, увидев состояние металла после снятия нескольких слоёв краски, сказал: «Здесь после полной расчистки нескольких застаревших слоёв краски мы видим однородный хорошо сохранившийся старинный металл высокого качества. Для нас это большая удача». Причина проста: фонари были под крышей, не под дождём и снегом. В отличие от старинных оград, которые стоят на улице и расслаиваются от коррозии, эти конструкции провели десятилетия в относительной безопасности. Металл, которому больше ста лет, выглядит так, будто его сделали вчера. Война спасла фонари — парадокс, но факт.
Часть шестая. Новая жизнь: musicAeterna, ВТБ и решение вернуть фонари
Дальше произошло вот что. В 2019 году Дом Радио стал официальной резиденцией оркестра, хора и танцевальной труппы musicAeterna под руководством дирижёра Теодора Курентзиса. Здание, которое в 2000–2010-е годы наполовину пустовало и простаивало, вдруг получило новую жизнь — с концертами, лекциями, выставками, экспериментальными программами. Курентзис, как рассказывают, выбирал цвета стен сам, привёз пермскую палитру, ввёл запах ладана (по слухам) и создал пространство, которое журналисты описывали как «святилище». Смартфоны, говорят, были не приветствованы. Бар в «преисподней» тоже вошёл в легенды.
Но это было лишь началом. В 2024 году банк ВТБ, которому с 2022 года принадлежит здание, закрыл Дом Радио на масштабную реставрацию в рамках программы «Культурная страна». Цель — не просто косметический ремонт, а полное восстановление исторического облика и адаптация здания к современному использованию. В здании появятся концертный зал, репетиционные и танцевальные залы, лекторий, кинозал, выставочное пространство, театральная студия, библиотека-фонотека, кафе. musicAeterna на время работ переехала в особняк на Невском, 62 — Дом Беггровых.
И вот тут — наконец — заговорили о фонарях.
Зенитные фонари были признаны одной из архитектурных ценностей Дома Радио, которая сохранилась до наших дней. Архитекторы бюро «Цимайло Ляшенко и Партнёры», отвечающие за интерьерные проекты, однозначно решили: фонарям необходимо вернуть их изначальную функцию и вновь впустить в интерьеры естественный свет. Как это было задумано архитекторами Косяковыми сто двенадцать лет назад.
Дарья Филиппова, старший вице-президент ВТБ, сформулировала это так: «У Дома Радио необычная конструкция крыши. Она включает в себя стеклянные элементы для естественного освещения здания — это зенитные фонари, которые были укрыты металлом ещё во время Великой Отечественной войны. Восстановив их, мы вернём в пространство солнечный свет, как это было изначально задумано архитекторами».
При этом предусмотрена гибкость: фонари можно будет закрывать при необходимости. Ольга Лаврентьева, партнёр бюро «Цимайло Ляшенко и Партнёры», объяснила: «Мы предусмотрели закрытие зенитных фонарей, когда это будет необходимо. Это решение формирует гибкость для создания разных сценариев пространств Дома Радио и воплощения идей резидентов». То есть фонари снова станут окнами, но — окнами с занавесками. Можно открыть — и солнце польётся в лекторий. Можно закрыть — и в кинозале наступит темнота, нужная для проекции. Дарья Филиппова добавила, что в театральной студии открытая или закрытая крыша может стать частью сценографического решения — элементом спектакля. Что, согласитесь, красиво: окно в небо как часть театрального действия.
Часть седьмая. Реставрация: как фонари собирают заново
Теперь — о том, как именно происходит чудо. Потому что это не просто «сняли металл, вставили стекло». Это сложный, многоэтапный, почти археологический процесс.
Первый этап — разборка. Перед началом работ по реставрации перекрытий и кровли фонари аккуратно демонтировали и перевезли в реставрационную мастерскую «Кузница Тор». Каждый фонарь разобрали на элементы, отсортировали, промаркировали. Это как разбирать старинные часы: нужно запомнить, куда что вставлялось, иначе обратно не соберётся.
Второй этап — очистка. Металл очищали от ржавчины и многолетних слоёв краски. И вот тут реставраторов ждал сюрприз: под слоями краски обнаружился металл в отличном состоянии. Александр Аксенов: «Фонари искусно собраны мастерами и создают единую прочную конструкцию. Каждая деталь подогнана к соседней, практически идеально повторяя её контур». Детали скреплены кузнечными клёпками — без сварки. Профиль Т-образного сечения, специально изготовленный для этих фонарей. «Если бы их делали позже, уже в советское время, то использовали бы электросварку и стандартный погоннаж металла. А здесь всё собрано механически из специально изготовленного для этого профиля», — отметил Аксенов.
Третий этап — восстановление геометрии. Конструкции рихтуют, ремонтируют повреждённые элементы, возвращают на место утраченные заклёпки. Иногда используют специальные присадки, в том числе медные, потому что исторические металлы не соответствуют современным стандартам. К каждому элементу — индивидуальный подход.
Четвёртый этап — сборка и установка. Реставраторы собирают фонари заново, сохраняя историческую структуру и расположение каждого элемента. Каждый фонарь весит около 200 кг, а после установки армированного стекла масса приблизится к 350 кг. Учитывая, что фонари будут висеть над головами людей, требования к надёжности — максимальные.
Главная задача, по словам Аксенова, — «понять, как именно были собраны фонари более ста лет назад». «Каждый раз это загадка. Люди, которые создавали эти вещи больше века назад, находили невероятно элегантные инженерные решения, применяя смекалку и мастерство предыдущего технологического века. Смотришь и думаешь: как они вообще до этого додумались, как рассчитали, как спроектировали?». Чтобы повторить некоторые решения сегодня, реставраторам приходится использовать современные станки с числовым программным управлением. Сто лет назад мастера делали это вручную.
И вот — вообразите мастерскую. Где-то на окраине Петербурга, в помещении, что пахнет металлом и маслом, — стоят, лежат, висят на стеллажах детали шести фонарей. Они похожи на скелеты древних птиц, на рёбра каких-то вымерших конструкций, на части механизма, назначение которого забылось, а красота — нет. Реставраторы берут их в руки, переворачивают, изучают. Они ищут — нет, не истину, а схему. Порядок, в котором одна деталь входит в другую. И когда они находят этот порядок, когда деталь, созданная в 1913 году, входит в деталь, созданную в том же году, с тем же мягким, точным, неумолимым щелчком, — в этот момент время останавливается. Потому что время здесь — не линия, а круг. То, что было сделано руками одних мастеров, восстанавливается руками других, через сто лет, через две войны, через блокаду, через десятилетия забвения — и всё-таки входит. Всё-таки подходит. Всё-таки щёлкает.
И в этом щелчке — вся история. Не громкая, не парадная, а тихая. Та, что слышна только в мастерской, только в тишине, только когда руки знают больше, чем книги. Тихая история металла, который не забыл, кем он был. И теперь — снова будет.
Часть восьмая. Что происходит с крышей и кровлей
Пока фонари реставрируются в мастерской, на крыше Дома Радио идут свои драмы. Кровля — сложная конфигурация, находящаяся под охраной государства. Старую кровлю площадью 2 300 квадратных метров полностью разобрали: сняли покрытие, деревянный каркас и опоры. Прежние конструкции заменяют на стальные. Существующие металлические элементы укрепляют и покрывают защитой от огня.
На время работ, чтобы не мешали снег и дождь, над зданием построили временную крышу. Монтаж крупногабаритных металлических элементов пришлось делать вручную — таковы стеснённые условия исторического центра Петербурга, где ограничено использование строительной техники. Представьте: рабочие вручную поднимают и монтируют тяжёлые металлические фермы, чтобы не повредить историческое здание. Это медленно, трудно и совершенно необходимо.
Мария Шапченко, архитектор проекта, руководитель АРМ2 ООО «НИиПИ Спецреставрация», подчеркнула: «Реставрация и восстановление кровли — важный этап проекта, который позволит улучшить эксплуатационные характеристики всего здания. Необходимо отреставрировать и усилить исторические клёпаные фермы, заменить обрешётку и покрытие, обезопасить объект от попадания осадков и подготовить крышу для размещения вентиляционного и климатического оборудования». При этом — «мы сохраняем сложную конфигурацию кровли Дома Радио, которая находится под охраной государства, и восстанавливаем её утраченные исторические элементы».
Клёпаные фермы. Те самые — с клёпками, как у фонарей. Без сварки. Исторические конструкции начала XX века, которые должны быть сохранены и укреплены, а не заменены на современные аналоги. Реставраторы должны не просто починить крышу — они должны сохранить её историческую подлинность. Это похоже на ремонт старинных часов: ты не выбрасываешь механизм и не ставишь кварцевый. Ты чищаешь каждый винтик, смазываешь, подгоняешь — и заставляешь тикать снова.
Часть девятая. Что будет, когда фонари откроют
Итак, к концу 2026 года, если всё пойдет по плану, шесть зенитных фонарей вернутся на свои места. Что произойдёт?
Во-первых, в помещения верхних этажей — лекторий и кинозал Дома Радио — вернётся естественный свет. Свет, которого не было более восьмидесяти лет. Свет, который Косяковы задумали в 1912-м, который светил, может быть, всего пару лет до войны, который зашили металлом в 1941-м и который вот-вот снова польётся сверху.
Во-вторых, фонари будут закрывающимися — при необходимости их можно будет затемнить. Это означает, что кинозал может быть тёмным, когда нужно для проекции, и светлым, когда можно впустить солнце. Лекторий может быть залит дневным светом для дневных мероприятий и затемнён для вечерних. Театральная студия может использовать открытие и закрытие крыши как часть спектакля — что, согласитесь, даёт режиссёрам совершенно невероятный инструмент. Окно в небо как декорация. Как метафора. Как театральный эффект, который невозможно повторить ни в одном другом зале Петербурга.
В-третьих, фонари — это не просто функциональный элемент, это архитектурная ценность. Их восстановление означает возвращение зданию его исторического облика, задуманного братьями Косяковыми. Не фрагмента, не фасада, а именно — света. Свет — это материал архитектуры, не менее важный, чем камень или металл. И возвращение света — это возвращение замысла.
В-четвёртых, это символ. Символ того, что война закончилась. Что город выжил. Что дом выстоял. Что окна, которые закрыли от бомб, можно открыть. Что стекло, которое было роскошью в блокаду, снова стало нормой. Что металлические листы, которые спасали и тюремно держали фонари, сняты. И что солнце — снова здесь.
Часть десятая. Масштаб реставрации: цифры и факты
Чтобы понять масштаб того, что происходит с Домом Радио, вот несколько цифр. За первый год работ из здания вывезли около 12 тысяч кубометров строительного мусора. Двенадцать тысяч кубометров — это примерно четыре железнодорожных вагона. В здании работают более 250 специалистов — архитекторы, художники-реставраторы, инженеры, электрики, сварщики, монтажники. Очистка лепного декора от поздних наслоений выполнена более чем на 90%. Общая протяжённость новых трубопроводов превысит 8 километров, кабельных трасс — 80 километров.
Точный размер инвестиций не раскрывается, но, по оценке Михаила Бурмистрова из Infoline Аналитика, стоимость только первого этапа может достигать 850 млн рублей, а общий бюджет — не менее 2,5 млрд рублей. Это серьёзные деньги. Это не «покрасить и повесить табличку». Это — реставрация памятника федерального значения, с сохранением исторических материалов, с восстановлением утраченных элементов, с адаптацией к современным требованиям.
Восстанавливаются аванзал, фойе, исторические лестницы, витражные окна первого этажа, аутентичные часы, вывески на входах. Сохраняется памятная доска Ольге Берггольц при входе — на время реставрации её аккуратно сняли, по завершении работ вернут на место. Сохраняется обстановка радиостудии с оригинальным оборудованием «Тесла». Восстановлены будут интерьеры Благородного собрания, живопись и лепнина, паркет, дверные проёмы, крыльца и навесы. И — шесть зенитных фонарей на крыше.
Часть одиннадцатая. Братья Косяковы: архитекторы, которые задумали свет
Нельзя не сказать пару слов о тех, кто этот свет задумал. Братья Косяковы — Василий (1862–1921), Владимир (1866–1925) и Георгий (1872–1925) — были одной из заметных архитектурных фамилий Петербурга. Василий, старший, строил церкви в византийском и русском стилях — церковь Милующей Богоматери на Васильевском острове, Успенскую церковь на подворье Киево-Печерской лавры. Он одним из первых применил конструкцию свода из перекрещивающихся арок и использовал бетон как материал для арок — новаторство для того времени.
Младшие братья — Владимир и Георгий — были гражданскими инженерами. Троица работала вместе, перерастая из эклектики в модерн и неоклассицизм. Их наследие, как писал исследователь В. Г. Исаченко, «далеко перерастает границы архитектурно-строительной практики, являясь частью русской художественной культуры конца XIX — начала XX века».
Здание Благородного собрания — Дом Радио — стало одной из их последних и самых крупных работ. Василий Антонович не дожил до того, как в его доме разместилось радио — он умер в 1921 году. Не дожил и до блокады. Не дожил и до того, как фонари, которые он придумал, зашили металлом. И не дожил до того, как их снова откроют. Но — они откроются. И это будет его свет. Свет, который он задумал, который прервала война и который вернётся — через сто двенадцать лет.
Косяковы строили на железобетонной плите — передовой технологии для того времени. Железобетон давал большие пролёты, лучше подвержен нагрузкам — что было важно для большого общественного здания. И именно благодаря этой прочной конструкции, как вспоминают блокадные работники, дом выстоял. «Дом покоится на особо прочной свинцовой подушке и потому выстоял в годы блокады», — писал один из мемуаристов. Не свинцовая, конечно, а железобетонная — но образ точный. Дом стоял на крепком основании. И фонари стояли — под металлом, но стояли.
Часть двенадцатая. Метафора, которую невозможно не заметить
Трудно не увидеть в этой истории метафору, которая, кажется, слишком очевидна, чтобы её не заметить, и слишком красива, чтобы её проигнорировать.
Шесть окон на крыше. Шесть окон, через которые лился свет. Их закрыли металлом, потому что шла война. Потому что стекло не могло защитить. Потому что нужно было выжить, а не светить. И они были закрыты — и это было правильно, и это спасло их. И здание, и людей, и сами фонари.
А потом война кончилась. И окна остались закрытыми. На десятилетия. Не потому, что война продолжалась, а потому что… ну, просто так вышло. Были другие дела. Были другие приоритеты. Стекло под металлом не мешало. И никто не вспоминал, что когда-то на четвёртом этаже был свет. Естественный свет. Верхний свет. Свет, который делают не лампы, а небо.
И вот теперь — через восемьдесят с лишним лет — кто-то сказал: «А давайте откроем». Кто-то сказал: «Зенитные фонари — одна из архитектурных ценностей Дома Радио». Кто-то решил: «Фонарям необходимо вернуть их изначальную функцию». И кто-то снял металлические листы, и под ними оказался металл — не ржавый, не расслоившийся, а целый, чистый, качественный. Как будто ждал.
И в этом есть что-то от… ну, знаете, когда вы открываете старую книгу, которую не читали двадцать лет, а между страниц — засушенный цветок. Или когда вы находите письмо, которое кто-то написал вам давно, а вы забыли. Или когда дом, который был слепым восемьдесят лет, снова начинает видеть небо.
И вот, в некотором роде, всё это похоже на притчу. Или — нет, не притчу, а просто на правду, которая оказалась красивее вымысла. Дом, который ослеп от войны, снова прозревает. Окна, которые закрыли от страха, открывают от любви — любви к истории, к архитектуре, к свету, к замыслу людей, которые давно умерли, но чьи руки всё ещё держат это здание. Ибо руки архитекторов не исчезают, когда они умирают. Они остаются — в металле, в бетоне, в клёпках, в профиле Т-образного сечения, в каждой детали, которая входит в соседнюю с тем точным, неумолимым щелчком, что звучит как ответ на вопрос, заданный сто лет назад.
И когда фонари откроются, и свет польётся сверху, в лекторий, в кинозал, в театральную студию, — кто-нибудь, быть может, поднимет голову и подумает: «Как же светло». И не будет знать, что эта светлость — итог восьмидесяти лет темноты, войны, забвения, реставрации, кропотливой работы двухсот пятидесяти человек и одного дирижёра с пермскими красками и запахом ладана. И не нужно будет знать. Достаточно будет просто — светло. Просто — свет. Просто — небо в окне, которое наконец-то открыли.
Часть тринадцатая. Что ещё восстанавливают: интерьеры, лепнина, живопись
Параллельно с фонарями и крышей в Доме Радио идёт масштабная работа над историческими интерьерами. Это не менее интересно, хотя и не так поэтично, как окна в небо.
Аванзал — парадное помещение, через которое посетители попадали в основной зал, — реставрируется с особой тщательностью. Реставраторы расчистили лепной декор от поздних наслоений масляной краски. Выяснилось, что все своды, арки и пилоны в здании — ненастоящие. В ходе простукивания штукатурного слоя и зондажа сводов реставраторы обнаружили, что перед ними — декоративные конструкции, состоящие из металлической проволоки, на которую намётан раствор. Косяковы строили здание на железобетонном каркасе, но визуально имитировали классические каменные своды. Фальш-своды, если угодно. Но — красивые фальш-своды, с живописью, с лепниной, с гипсовыми панно.
Четырнадцать дореволюционных гипсовых панно будут восстановлены. Живопись планируется полностью музеефицировать и очистить от поздних наслоений. Цветовые решения интерьеров подтверждаются архивными материалами и натурными исследованиями — чтобы стены были именно того оттенка, какого задумали Косяковы.
Лестницы — основные парадные лестницы, с мраморными ступенями и колоннами — укрепляются и реставрируются. Витражные окна первого этажа — те самые, что выходят на Итальянскую улицу, — будут отреставрированы. Аутентичные часы — исторические часы на фасаде — будут восстановлены. Вывески на входах — тоже.
Из здания вывезли всё, что не имело исторической ценности: поздние перегородки, советские конструкции, следы перепланировок 1930-х, 1940-х и 1970-х годов. Сняли всё, что наслоилось за столетие, — и под ним обнаружились подлинные объёмы и конструкции, какими их задумали создатели здания. Это похоже на реставрацию картины: слой за слоем снимают поздние записи, пока не доберутся до оригинала.
Часть четырнадцатая. Третья студия и имя Ольги Берггольц
Особого упоминания заслуживает Третья студия Дома Радио — та самая, откуда Ольга Берггольц вела свои «Радиохроники». Студия носит её имя. В рамках реставрации студия сохранит исторические интерьеры и свою главную функцию — останется местом, где звучит голос.
Ольга Берггольц пришла на Ленинградское радио в 1934 году и работала в нём более полувека. В блокаду она стала голосом города — «Мадонной блокады», как её называли слушатели. Она читала стихи, вела передачи, сообщала о нормах хлеба, поздравляла с праздниками. Именно она 18 января 1943 года объявила о прорыве блокады: «Ленинградцы, дорогие соратники, товарищи, друзья! Блокада прорвана!». В Радиокомитете «всё клубилось», «все рыдали и целовались, целовались и рыдали — правда!» — писала она сестре.
Её строки высечены на гранитных плитах Пискарёвского мемориального кладбища: «Никто не забыт и ничто не забыто». Эти слова — о блокаде, о войне, о памяти. Но их можно отнести и к фонарям. К окнам, которые закрыли и забыли, а потом — вспомнили. И открыли. Никто не забыт. Ничто не забыто. Даже стекло на крыше.
Мемориальная доска Ольге Берггольц при входе в Дом Радио — на время реставрации аккуратно снята, по завершении работ вернётся на место. И рядом с ней — памятная доска работникам ленинградского радио, которые в дни блокады не уходили из здания, жили на раскладушках, дежурили на крыше, гасили зажигательные бомбы и не прекращали вещание.
Часть пятнадцатая. Фонари и будущее: что будет в обновлённом Доме Радио
После завершения реставрации, запланированного на конец 2026 года, Дом Радио станет современной многофункциональной площадкой. Здесь будут проходить концерты, репетиции, лекции, киносеансы, выставки, театральные проекты. Для резидентов и профессионалов заработят творческие лаборатории и звукозаписывающие студии. Появятся библиотека-фонотека, хоровая, танцевальные залы-трансформеры, гостиные для встреч, кафе.
musicAeterna вернётся с Невского, 62, домой, на Итальянскую. И если Теодор Курентзис, как рассказывают, выбирал цвета стен сам и привёз пермскую палитру, то теперь к этой палитре добавится ещё один цвет — естественный дневной свет, льющийся через шесть зенитных фонарей. Цвет, который не выбирал ни один дизайнер. Цвет неба.
Фонари займут место в лектории и кинозале. Их можно будет закрывать и открывать — вручную или с помощью механизмов, в зависимости от сценария мероприятия. В театральной студии открытая крыша может стать частью спектакля. В кинозале закрытая крыша обеспечит темноту для проекции. В лектории открытая — наполнит пространство светом для дневных лекций и обсуждений.
И когда кто-нибудь — посетитель, зритель, слушатель — случайно поднимет голову и увидит над собой стекло, а за стеклом — небо, облака, а может быть, звёзды, — он, вероятно, не будет знать всей этой истории. Не будет знать о японском госпитале, о Пролеткульте, о кинотеатре «Колосс», о блокаде, о металлических листах, о клёпках, о реставраторах из «Кузницы Тор», о братьях Косяковых. Не будет знать, что эти окна были закрыты восемьдесят лет. Не будет знать, что под металлом, который закрывал их от бомб, сохранился металл, который делали мастера, давно ушедшие из этого мира.
Но свет будет. И свет — это достаточно. Свет, который возвращается. Как возвращается всё, что не забыто.
Часть шестнадцатая. Что говорят те, кто это делает
Хорошо, когда о проекте можно рассказать не только своими словами, но и словами людей, которые его делают. Вот несколько голосов.
Дарья Филиппова, старший вице-президент ВТБ, управляющий директор: «У Дома Радио необычная конструкция крыши. Она включает в себя стеклянные элементы для естественного освещения здания — это зенитные фонари, которые были укрыты металлом ещё во время Великой Отечественной войны. Восстановив их, мы вернём в пространство солнечный свет, как это было изначально задумано архитекторами».
Ольга Лаврентьева, архитектор, руководитель интерьерных проектов, партнёр бюро «Цимайло Ляшенко и Партнёры»: «Зенитные фонари — одна из архитектурных ценностей Дома Радио. Потому мы однозначно решили, что фонарям необходимо вернуть их функцию и вновь впустить в интерьеры естественный свет. При этом мы предусмотрели закрытие части зенитных фонарей, когда это будет необходимо. Такое решение формирует гибкость для создания разных сценариев пространств Дома Радио и воплощения идей резидентов».
Мария Шапченко, архитектор проекта, руководитель АРМ2 ООО «НИиПИ Спецреставрация»: «Реставрация и восстановление кровли — важный этап проекта, который позволит улучшить эксплуатационные характеристики всего здания. Необходимо отреставрировать и усилить исторические клёпаные фермы, заменить обрешётку и покрытие, обезопасить объект от попадания осадков и подготовить крышу для размещения вентиляционного и климатического оборудования. При этом мы сохраняем сложную конфигурацию кровли Дома Радио, которая находится под охраной государства, и восстанавливаем её утраченные исторические элементы».
Александр Аксенов, руководитель реставрационной мастерской «Кузница Тор»: «Фонари искусно собраны мастерами и создают единую прочную конструкцию. Каждая деталь подогнана к соседней, практически идеально повторяя её контур. Между собой детали скреплены кузнечными клёпками. Это настоящий инженерный конструктор… После полной расчистки нескольких застаревших слоёв краски мы видим однородный хорошо сохранившийся старинный металл высокого качества. Для нас это большая удача». И ещё: «Это элементы, которые находятся над людьми. Мы должны сделать работу так, чтобы они простояли ещё сто лет и ни у кого не возникло сомнений в их надёжности».
Сто лет. Фонарям — сто двенадцать. Металлу — сто двенадцать. И реставраторы хотят, чтобы они простояли ещё сто. Чтобы — двести двенадцать. Чтобы — больше, чем память. Чтобы — как само здание, которое пережило революцию, блокаду, десятилетия и стоит. Чтобы — свет.
Часть семнадцатая. Дом, который коллекционировал судьбы
Нельзя не восхититься этим зданием. Дом Радио на Итальянской, 27 — это не просто памятник архитектуры. Это — калейдоскоп судеб, которые вращаются внутри одного здания на углу двух улиц.
Здание, которое строили для карточных игр, а получили японский госпиталь, где японские врачи спасли почти всех раненых. Здание, в котором на втором этаже была церковь, потом кинотеатр, потом радиостудии. Здание, где работал архитектор-супрематист, ученик Малевича, — а потом всё это было уничтожено и заменено. Здание, где скульптор работал в мастерской под зашитым фонарём. Здание, где в блокаду жили на раскладушках, жгли мебель и доски с чердака, чтобы не замёрзнуть, и не прекращали вещание. Здание, в которое попал снаряд, прошедший все шесть этажей и не взорвавшийся. Здание, рядом с которым упали три двухсоткилограммовые бомбы — а дом выстоял благодаря железобетонной стене. Здание, в подвале которого была бомба — заложенная на случай захвата. Здание, из которого звучал метроном — символ непокорённого города. Здание, на крыше которого были шесть окон — и их закрыли, а потом открыли.
Каждое здание имеет историю. Но не каждое здание — история. А это — история. Полная, парадоксальная, многослойная, как слои краски на металле фонарей, под которыми — чистый, неповреждённый, ждущий.
И в некотором смысле, если подумать, этот дом — как человек, который прожил слишком много. Который помнит слишком много. Который видел и японских врачей, и революцию, и кинопроектор, и микрофон, и бомбы, и метроном, и голос женщины, что не уставала говорить в темноту. Который был слепым и вещающим. Который стоял, когда всё вокруг падало. И который теперь — открывает глаза.
Не потому, что война кончилась. Она давно кончилась. А потому что нашлись руки, которые сняли металл. Нашлись люди, которые сказали: «Вернём». Нашёлся банк, который вложил деньги. Нашлись реставраторы, которые увидели под краской — чистый металл. Нашлись архитекторы, которые сказали: «Свет — это ценность». Нашёлся дирижёр, который привёл оркестр в этот дом и вдохнул в него новую жизнь. И нашлись, наконец, мастера, которые сто лет назад собрали фонари — на клёпках, без сварки, из профиля Т-образного сечения — и которые, конечно, не знали, что их работа переживёт революцию, блокаду, десять десятилетий и будет восстановлена руками людей, которые родились через полвека после их смерти.
Но работа — осталась. И металл — остался. И свет — вернётся.
Часть восемнадцатая. Вместо заключения
В конце 2026 года, если всё пойдёт по плану, Дом Радио откроется после реставрации. Посетители войдут в парадный аванзал с восстановленной лепниной и живописью. Поднимутся по мраморной лестнице. Пройдут мимо Третьей студии, носящей имя Ольги Берггольц. Сядут в лектории или кинозале. И над ними — над их головами — будут шесть зенитных фонарей, через которые польётся дневной свет.
Свет, который задумали Косяковы в 1912 году. Свет, который светил совсем недолго до войны. Свет, который закрыли металлом в 1941-м — чтобы защитить. Свет, который оставался закрытым восемьдесят лет — потому что были другие дела. Свет, который вернут — потому что нашлись люди, деньги, руки и желание. Свет, который сохранится — потому что металл под крышей не ржавел. Свет, который будет — потому что это правильнее, чем темнота.
Шесть окон на крыше. Шесть окон, которые пережили всё. И которые снова откроются.
И это, наверное, и есть та самая история, ради которой стоит писать длинные тексты. История не о войне и не о архитектуре. Не о реставрации и не о радио. История о том, что свет можно закрыть, но нельзя уничтожить. Что металл может стать и щитом, и тюрьмой — и потом снова просто металлом, из которого делают раму для стекла. Что окна возвращаются. Что замысел архитекторов живёт дольше архитекторов. И что «никто не забыт и ничто не забыто» — это не только о людях. Это и об окнах тоже.