Есть в Петербурге дверь, которая ушла из дома и вернулась. Не через час, не через день — через десять лет. Дверь, которую вырезали из ясеня в 1908 году, которая стояла на своём месте при царях и комиссарах, при войне и перестройке, — и которую в какой-то момент сочли «поношенной», сняли с петель и заменили на металлопластиковую. Стеклопакет. Утилитарный, безликий, холодный стеклопакет на месте произведения столярного искусства. А потом — через десять лет — дверь нашли. Отреставрировали. Поставили обратно. И она встала. Как стояла. Будто и не уходила.
Эта статья — о ней. И не только о ней. Потому что история столетней двери, заменённой на пластик и возвращённой жителями, — это не одна дверь и не один дом. Это целый пласт петербургской жизни, в котором люди борются за свои двери, свои парадные, свой город. Борются с управляющими компаниями, с безразличием соседей, с бюрократией, с собственным невежеством — и иногда, чудом, побеждают.
Часть первая. Дом Станового: где всё случилось
Мытнинская улица, 5. Угол со Старорусским проспектом. Район Пески — один из самых живописных и одновременно самых запущенных уголков центрального Петербурга. Здесь, на углу, стоит шестиэтажное здание с башенкой, напоминающей шлем богатыря, — доходный дом Павла Михайловича Станового, построенный в 1908–1909 годах по проекту архитектора Дмитрия Андреевича Крыжановского в стиле северный модерн с элементами неорусского стиля. Первый в Петербурге многоэтажный жилой дом в неорусском стиле. Новгородский терем шесть этажей высотой, с башенкой, шлемовидным куполом, резными дверями и деревянными совами по бокам входов.
Но к началу 2010-х годов дом Станового был, мягко говоря, не в лучшей форме. «Заваленные мусором и залитые фекалиями подвал и чердак, разрисованные парадные с разбитыми стёклами, мёртвые крысы и бомжи, аварийные лестничные марши, балконы и фасад, граффити и разбитые двери, раскуроченные ворота и домофоны», — так описывал состояние дома активист Ярослав Костров, живущий в этом здании. Один из самых маргинальных домов в районе — так, ни много ни мало.
И вот на этом фоне — дверь. Та самая столетняя дверь из ясеня, цвета «медовый ясень», с расстекловкой и резными совами на коробке. Дверь, которая простояла на парадной № 1 с 1908 года. Дверь, пережившая революцию, войну, блокаду, советскую эпоху и девяностые — но не пережившая ремонт начала 2010-х.
И представьте себе эту дверь. Ясень, медовый оттенок, филёнки, расстекловка — не мелкая, не клетчатая, а крупная, по-прежнему изящная, с тяжёлым, тёплым стеклом, через которое падает свет в парадную. Совы по бокам — деревянные, резные, с круглыми глазами, вырезанные тем же мастером, что и саму дверь. Совы, которые смотрят на каждого входящего уже сто лет. И вот — дверь снимают. Снимают, потому что «поношенная». Снимают, потому что «пришла в упадок». Снимают, потому что есть стеклопакет — современный, практичный, герметичный. И дверь увозят. Куда-то. В подвал, на склад, в мастерскую — неважно. Важно, что её нет. А на её месте — пластик. Холодный, безликий, гладкий. Пластик, который ничего не помнит. Пластик, которому всё равно. И совы на коробке — забиты грязью, маслом, остатками краски — остаются смотреть уже не на дверь, а на стеклопакет. Смотрят и, может быть, если бы могли, плакали бы.
Часть вторая. Как теряли двери: Петербург, девяностые и нулевые
Чтобы понять, как вообще получилось, что столетнюю дверь заменили на пластик, нужно понимать контекст. Контекст прост и печален: Петербург в начале нулевых потерял около 90% исторических дверных полотен. Девяносто процентов. Почти все.
Это происходило по двум причинам. Первая — безопасность. В девяностые годы было страшно зайти в подъезд. Металлические двери массово устанавливали именно тогда — «когда было страшно зайти в подъезд и безопасность была важнее красоты». Даже один из первых рекламных роликов тех лет в рейтинговой программе «600 секунд» был посвящён надёжности металлических дверей. Деревянные парадные двери — резные, остеклённые, с филёнками и ручками — казались хрупкими, ненадёжными, «проходимыми». Их меняли на железо. Безликое, тяжёлое, уродливое — но крепкое.
Вторая причина — непонимание ценности. Двери, которым было сто лет, выглядели… ну, как двери, которым сто лет. Краска осыпалась, дерево трескалось, фурнитура расшатывалась, стекло билось. «Дверь может казаться гнилой, быть изрезанной замками, пойти «лодочкой» или «винтом» и из-за этого не закрываться», — описывает Валентина Манн, соосновательница проекта «Двери с помоек». Но, как она же отмечает: «На своём опыте мы не видели гнилых или невосстановимых дверей, любые поддаются реставрации». До 1917 года двери делали из качественной лиственницы, дуба, ясеня, тогда как замены советского периода и современные копии обычно изготовлены из более дешёвой сосны.
И вот — дверь с дома Станового. Дверь, которая «пришла в упадок». Дверь, которую сочли «поношенной». Дверь, которую сняли и заменили на металлопластиковую — временную, как думали. «Несколько лет назад, когда дверь пришла в упадок, её сняли и заменили временной», — рассказывают в мастерской Парунова. Временной! Как будто дверь — это пластырь, который можно поменять на другой пластырь.
Но «временная» замена затянулась на десять лет. Десять лет на парадной стоял стеклопакет. Десять лет совы на коробке смотрели на пластик. Десять лет жители входили и выходили через дверь, которая ничего не знала об этом доме, об этом архитекторе, об этом ясене, об этом цвете — «медовый ясень».
Часть третья. Как дверь нашли
А потом, в сентябре 2018 года, произошло чудо. Небольшое, бытовое, петербургское чудо.
Ярослав Костров, активист и житель дома Станового, обсуждал с соседями восстановление парадных дверей. Оригинальных дверей, как считалось, не сохранилось. Все были утрачены. Но тут — владелец магазина на первом этаже того же дома, на Мытнинской, 5, обратился к Ярославу с просьбой восстановить входную дверь в магазин. И в разговоре выяснилось: оригинальная дверь не выброшена. Она — у него. Хранилась все эти годы. Владелец магазина сохранил столетнюю дверь из ясеня — ту самую, которую сняли с парадной. Не выкинул, не сжёг, не продал — сохранил. Десять лет. В ожидании, что кто-нибудь придёт и скажет: «А дверь наша где?»
«Когда мы обсуждали вопрос восстановления парадных дверей, оказалось, что непосредственно оригинальных дверей не сохранилось, но удача была на нашей стороне», — рассказывают в мастерской. И это — мягко сказано. Удача — это когда дверь, которая десять лет числилась утраченной, вдруг оказывается жива. Не на помойке, не в чужой квартире, не в костре — а в том же доме, в магазине, у владельца, который догадался её сохранить.
И вот вообразите: человек заходит в магазин — не за дверью, нет, за хлебом или сигаретами — и видит за прилавком, у стены, прислонённую к чему-то, дверь. Старую, ясеневую, медовую, с расстекловкой и следами времени. И думает: «Подождите, это же наша дверь. Та самая. Которую сняли десять лет назад. Которую все считали потерянной». И магазинщик говорит: «Да, она. Я хранил. Думал, может, пригодится». И она — пригодилась. Десять лет в магазине, за прилавком, среди коробок и полок, ждала своего часа — и дождалась. И в этом есть что-то такое… ну, вы понимаете. Что-то такое, от чего хочется снять шляпу. Хотя бы перед магазинщиком. Хотя бы перед ясенем.
Часть четвёртая. Реставрация: мастерская Парунова, 120 заделок и 30 тонировок
Дверь нашли. Но вернуть её на место было не так просто. Дверь была, как деликатно выразились реставраторы, «в ужаснейшем состоянии». Десять лет в магазине, плюс десятилетия эксплуатации до этого, плюс слои краски, плюс металлические стяжки, вбитые в коробку, плюс совы, «забитые грязью, маслом и остатками краски».
Ярослав Костров обратился в мастерскую Виктора Ивановича Парунова — старинную петербургскую мастерскую, существующую с 2006 года, объединяющую «профессионалов различных специальностей и направлений: мастера-краснодеревщики, историки и искусствоведы», которые «сохраняют исторический облик города, собирают архивы материалов, восстанавливают окна, входные зоны, лепнины, мебель и старинные паркетные настилы». Мастерская, которая занимается реставрацией — не заменой, не копированием, а именно реставрацией: сохранением оригинала, восполнением утрат, возвращением к жизни.
Изначально планировали закончить за месяц. Получилось — за четыре. И вот почему.
Первое. Дверь была в ужаснейшем состоянии. Реставраторы установили порядка 120 заделок — новых фрагментов дерева, вставленных на место утраченных или сгнивших участков. И вот что важно: заделки должны быть выполнены из того же материала, что и сама дверь — то есть из ясеня — и быть приблизительно того же возраста — около 100 лет. Не новый ясень с лесопилки, а старинный, столетний, донорский. То есть реставраторы искали не просто дерево — они искали дерево ровесника. Ясень, который рос в одно время с тем ясенем, из которого вырезали дверь. Это уже не реставрация — это археология.
Второе. Тонировка. Цвет оригинала — «медовый ясень». Тёплый, золотистый, с лёгким красноватым отливом. Чтобы его воспроизвести, мастера перепробовали больше 30 видов различных тонировок, смешивали их сами — и в итоге нашли нужный оттенок. Тридцать видов. Тридцать попыток. Тридцать раз наносили, стирали, наносили снова — пока не получилось «медовый ясень», как в 1908-м.
Третье. Дверная коробка. «Буквально нашпигована металлическими стяжками» — то есть когда-то, в советские годы или раньше, коробку укрепляли железом, вбитым прямо в дерево. Это железо нужно было удалить, не повредив дерево. Плюс — вырезанные на коробке совы, забитые грязью, маслом и краской. Сов, которые нужно было очистить, не тронув резьбу. Аккуратно, по миллиметру, снимая слой за слоем.
В итоге срок работ увеличился с одного до четырёх месяцев, а бюджет вырос в три раза. Разницу мастерская Парунова взяла на себя — «не только из любви к фасадам родного города, но и из-за принципа никогда не изменять уже обозначенные цены». Вот так. Виктор Иванович Парунов — человек, который обещал одну цену, потратил в три раза больше — и не попросил ни копейки сверху. Потому что «принцип». Потому что «любовь к фасадам». Потому что — Петербург.
И вот — мастерская. Старый двор, старый флигель, старые верстаки. На верстаке — дверь. Распахнутая, как раненая, с открытыми древесными волокнами, с выемками, с трещинами, с следами гвоздей и шурупов. Мастер берёт её в руки — и начинает. Сначала — снимает краску. Слой за слоем. Семь слоёв. Каждый слой — эпоха. Каждый — чья-то рука, чьё решение, чьё «давайте-ка закрасим». Под семью слоями — ясень. Медовый. Тёплый. Живой. И мастер смотрит на него и думает: «Вот ты какой. А я тебя почти не узнал. А ты — тот же самый. Сто лет — и тот же». И начинает вырезать заделки. Сто двадцать. Из старого ясеня. Каждую — подгоняет, притирает, вклеивает. И дверь, мало-помалу, обретает себя. Обретает лицо. Обретает цвет — медовый, тёплый, того самого оттенка, который нашли с тридцать первой попытки. И совы на коробке — очищенные, с открытыми глазами — снова смотрят. Снова видят. Снова — стражи. Снова — на посту.
Часть пятая. Дверь возвращается
В январе 2019 года — через почти десять лет после того, как дверь сняли, — она вернулась на место. «Почти 10 лет мы ждали этого события — и вот оно свершилось. Место уродливого стеклопакета заняла прекрасная, только что отреставрированная дверь из медового ясеня!» — писали активисты «Центрального района за комфортную среду обитания».
Дверь встала. Встала — как стояла. В своём проёме, в своей коробке, со своими совами. Стеклопакет убрали. На его месте — ясень, медовый, тёплый, отреставрированный, с 120 заделками и 30-й тонировкой. Дверь, которая помнит всё. Дверь, которая — вернулась.
Но на этом история не закончилась. Ярослав Костров и совет дома не остановились на одной двери. В 2019–2020 годах, при поддержке фонда «Внимание», были отреставрированы ещё две двери парадных на лицевом фасаде — на них потратили 169 тысяч рублей. На первые три двери жители собирали средства своими силами. Затем фонд «Внимание» открыл сбор на платформе краудфандинга — и помог с реставрацией следующих. К 2020 году в доме Станового стояли уже шесть деревянных дверей вместо «убогих металлических полотен».
В 2020 году при поддержке фонда отремонтировали вход в третью парадную — по плёночной фотографии, найденной в архивах архитектора Сергея Доспехова. В 2021 году восстановили тамбурные двери во второй парадной. В июле 2024 года — установили копии исторических тамбурных дверей в третьей парадной. Это был девятый и заключительный проект восстановления облика входных дверей дома-памятника на Мытнинской, 5. Все они установлены силами совета дома и благотворителей.
«Все двери сделаны. Теперь наступит время реставрации окон…» — отметил Ярослав Костров. Человек, который начинал с одной двери — и закончил девятью. Человек, который превратил «один из самых маргинальных домов в районе» в «доминанту всего исторического района Пески».
Часть шестая. Дом Бака: двери, которые нашли в кафе
Если история дома Станового — это история о двери, которая лежала в магазине десять лет, то история дома Бака на Кирочной, 24 — это история о дверях, которые нашли в кафе. В кафе «Рубинштейн», если быть точным.
Дом Бака — одно из самых известных зданий Петербурга. Построен в 1904–1905 годах в стиле эклектика по проекту архитектора Бориса Гиршовича. Заказчик — инженер путей сообщения, издатель газеты «Речь» Юлиан Бак. С 2001 года — выявленный объект культурного наследия регионального значения. «Визитная карточка» дома — две воздушные галереи во дворе, между основным корпусом и флигелем. Дом известный, дом красивый, дом — с историей.
В конце 1990-х годов двери из парадных дома Бака исчезли. Коммунальные службы заменили деревянные двери на железные. Оригинальные — увезли в неизвестном направлении. Искали? Не особо. Кто будет искать двери, когда в стране рушится всё?
В 2017 году — через почти двадцать лет — краевед и блогер Максим Косьмин увидел в социальных сетях фотографию подруги из кафе «Рубинштейн». На фото — старинные двери, висящие на стене в качестве декора. Максим сразу узнал: это двери из дома Бака. Те самые. Увезённые двадцать лет назад и теперь украшающие интерьер модного кафе на Рубинштейна.
Оказалось, что после демонтажа двери выкупил декоратор Андрей Дмитриев, который потом передал их для украшения кафе. Владельцы заведения не подозревали, что это двери из знаменитого дома — они получили их как подарок от знакомого декоратора, который тоже не знал об их происхождении. После обращения Максима Косьмина владельцы кафе согласились отдать двери жильцам — как только начнётся реставрация тамбура.
Но начать реставрацию было не так просто. Инициативные жильцы объединились ещё в 2013 году, создали сообщество «Дом Бака. Галерея историй», добились переноса капитального ремонта с 2033-го на 2018 год. Но городской капремонт не включал реставрацию внутренних дверей и исторических интерьеров. Управляющая компания тоже не могла взять это на себя. «Фонд капремонта из работ по дверям вышел с тем результатом, что сохранные двери были покрашены краской, хотя исторически на них был лак», — рассказывает председатель совета дома Марина Жукова. Двери, которые хранились на складе, попали в пожар, получили «термический ожог», были залиты водой — а потом покрыты краской. «Впоследствии мастерская по нашему договору фактически занималась пластической хирургией этой двери».
В 2018 году появился фонд «Внимание», и проект реставрации дома Бака стал одним из первых проектов фонда. За несколько лет — три сбора, разделённые, чтобы поддерживать мотивацию жертвователей. Общая сумма — почти 8 миллионов рублей. Самое маленькое пожертвование — 100 рублей. Самое большое — 2,7 миллиона (от компании «ВКонтакте»). Ещё 1,4 миллиона закрыли сбор в октябре 2024 года.
Но сбор денег — не самая сложная часть. Сложнее — согласование. С 2020 по 2023 год согласовывали работы с КГИОП. Три раза проектная документация получала отказ — и только на четвёртый была согласована. Плюс — договор с лицензированной мастерской, на который ушло больше полугода. Реставрационные работы начались только в октябре 2023 года.
Кстати, ещё одна дверь из дома Бака исчезла в 2016 году — жильцы обнаружили объявление о её продаже на сервисе объявлений за 120 тысяч рублей. КГИОП обратился в полицию, но продавцы так и не были привлечены к ответственности, а оригинальная дверь не вернулась.
К ноябрю 2024 года реставрация завершилась. Восемь створок дверей — восемь историй. Две пары — оригинальные, отреставрированные. Две пары — воссозданные по образцам. Мастера работали с тремя видами дерева: сосна, дуб и бук. Ручки — не родные, но «по фотографии приближены к историческим», взяты другие старинные ручки, форма изменена под оригинал. Утраченные элементы восполнены. Вентиляционные решетки отреставрированы. 18 ноября 2024 года входные группы торжественно открыли.
И вот — кафе на Рубинштейна. Модное, шумное, с коктейлями и бранчами. И на стене — дверь. Не как элемент интерьера, нет — как трофей. Как трофей, вывезенный из дома, в котором жил издатель газеты «Речь». Икра и бранч — и на стене дверь, которая двадцать лет висела здесь, среди смеха и музыки, и никто не знал, откуда она. А она — оттуда. Из дома на Кирочной. Из парадной, где пахнет старым деревом и метлахской плиткой. И вот приходит человек, краевед, смотрит на фото в соцсетях и говорит: «Это наши двери». И двери — возвращаются. Не сразу, не быстро, через семь лет сбора денег и согласований, через пожар и заливку водой, через три отказа КГИОП — но возвращаются. На своё место. В свою парадную. К своей лестнице. И кафе на Рубинштейна остаётся без двери. Но зато дом на Кирочной — снова с дверью. И это, знаете, как-то… правильнее.
Часть седьмая. Дом Эрлиха и Эттингера: дверь, воссозданная по архивам
Не всегда оригинальную дверь можно найти. Иногда она исчезает бесследно — и единственный способ вернуть её — воссоздать по архивам. Именно так произошло с домом Эрлиха и Эттингера на Зверинской улице, 18.
Дом построен в 1910 году. В 1990-е годы историческая парадная дверь была утрачена — на её месте поставили металлическую. Фонд «Внимание» организовал сбор средств на восстановление. Но в отличие от дома Станового, где оригинал нашёлся, и от дома Бака, где оригинал нашёлся в кафе, здесь оригинал не нашёлся вовсе. Пришлось воссоздавать — по чертежам, по фотографиям, по архивным данным.
Мастера изготовили дубовую дверь по чертежам. «Исторически почти вся дверь была остеклена, глухой была лишь нижняя филёнка», — пояснили в фонде. В результате создали проект с остеклением: «такое решение исторически достоверное и помогает сделать парадную безопаснее и светлее». Затем установили рельефные стёкла — «по воспоминаниям жителей они были такие же, как в окнах парадной». То есть стёкла подбирали не по архиву, а по памяти — по тому, как помнили сами жильцы. Память как архив. Люди как документ.
В ноябре 2020 года дверь установили. Скрытый доводчик, замок для домофона — и дубовая дверь, воссозданная по чертежам и воспоминаниям, встала на место утраченной. Не та же самая — но в том же месте, того же вида, из того же материала. «Вчера мы установили рельефные стёкла: по воспоминаниям жителей они были такие же, как в окнах парадной», — сообщали в фонде.
Часть восьмая. «Двери с помоек»: проект, который спасает то, что выбросили
А теперь — о тех, кто спасает двери профессионально. Не от случая к случаю, а системно. «Двери с помоек» — проект, созданный в 2019 году тремя петербуржцами: Александром Артемьевым, Валентиной Манн и Андреем Трошковым. Познакомились на «Том Сойер Фесте» — фестивале по восстановлению исторической среды города — и решили: хватит смотреть, как выбрасывают. Надо спасать.
Принцип прост. Неравнодушные граждане сообщают: «На помойке по такому-то адресу лежат старинные двери. Завтра их увезут на свалку». Команда «Дверей с помоек» приезжает — забирает. Двери поступают на склад, где ждут своего часа. В идеале — когда жители дома опомнятся и захотят вернуть их на место.
За пять лет — более 2000 дверей и окон спасено. Около 150 дверей и окон возвращены «к былой красоте». На складе — более 1000 дверей. В среднем восстановление пары дореволюционных дверей обходится в 80–90 тысяч рублей, одностворчатой — в 45 тысяч. Работа над одним заказом занимает от месяца до полугода.
Второе правило проекта — использовать только исторический материал. На восстановление утраченных элементов идёт донорский материал, оставшийся от демонтажей. «До 1917 года их делали из качественной лиственницы, тогда как замены советского периода, да и современные копии, обычно изготовлены из более дешёвой сосны».
В январе 2023 года — новая история. На улице Воскова, на помойке, обнаружили столетние, 2,5-метровые тамбурные двери. «Такие роскошные, столетние, 2,5-метровые, лежат под снегом до завтра. Потом их увезут на свалку. Так жалко, прямо слов нет», — писал один из жителей. Команда «Дверей с помоек» забрала их. Осмотрев спасенные двери, мастера были готовы утверждать, что они в хорошем состоянии. «Это качественная работа, которая очень многое готова выдержать. Поэтому выбрасывать дореволюционные двери и заменять их на новоделы — кощунственно и глупо», — подчеркнула Валентина Манн.
Двери с Воскова пока хранятся на складе. «Двери с помоек» планируют сохранить их до тех пор, пока жители дома не осознают, чего лишились, и сами не захотят их вернуть. «Ведь это абсурдно: жильцов грабят за их же счёт», — говорит Валентина.
И вот представьте себе ночь. Зима. Улица Воскова. У помойки — три двери. Не новые, не пластиковые, не металлические — три дореволюционные, дубовые, двухметровые двери. Лежат в снегу, как тела на поле боя. И кто-то проходит мимо, кто-то смотрит — и идёт дальше. А кто-то — останавливается. Берёт телефон. Пишет: «Лежат под снегом до завтра. Потом увезут на свалку». И через час приезжает машина. И двери грузят. И увозят. Не на свалку — на склад. Где они будут ждать. Ждать, пока дом, из которого их выкинули, не одумается. Пока не придёт кто-нибудь и не скажет: «А где наши двери?» И тогда — тогда — их вернут. Очистят, отреставрируют, поставят на место. И они снова будут стоять. Как стояли. Сто лет. В своей парадной. В своём доме. На своей улице. В своём городе. В Петербурге, который не выбрасывает своих дверей. Или, по крайней мере, — старается не выбрасывать.
Часть девятая. Скандал на Большом проспекте: 62 двери под одну гребёнку
Не все истории возвращения дверей заканчиваются счастливо. Некоторые — начинаются со скандала. Как, например, история на Большом проспекте Петроградской стороны в 2019 году.
Реконструкция Большого проспекта. Подрядная организация — ассоциация «Дормост» — меняет все двери жилых домов. Под одну гребёнку: и стандартные железные двери — наследие 90-х, и исторические, резные, начала XX века. Всего — 62 полотна. Из них 5 стали предметом ожесточённых боёв.
Разрешения КГИОП на замену исторических дверей подрядчик не получил. Ссылался на то, что согласование заняло бы слишком много времени — около года, — а реконструкция Большого проспекта — единый проект со своими сроками. «Мы понимали, что идём на нарушение», — признал директор «Дормоста» Кирилл Иванов. «Но в силу аварийности мы пошли навстречу гражданам».
В доме 19 по Большому проспекту жильцы сохранили дверь — «хоть и не без абсурда». Оригинальную створку годами скрывала железная дверь. В начале XX века резная дверь украшала фасад, в 90-е стала внутренней. И жильцы убедили подрядчиков не убирать её, а оставить на месте. «Как обнищавшая аристократка, замазанная масляной краской дверь, прячется в тени муляжа», — описывал корреспондент канала «Санкт-Петербург».
«Парадокс в том, что даже смотря на историческую дверь, новые архитекторы не смогли сделать достойную копию, — не нужно быть специалистом, чтобы увидеть разницу в декоре — это история, а это — новодел», — говорила корреспондент Евгения Альтфельд. Янина Парунова, историк мебели, добавляла: «Человек прохожий видит, прежде всего, мелкие детали. И они создают то настроение, за которое мы ценим некоторые районы нашего города».
После скандала «Дормост» согласился передать старинные двери реставраторам — чтобы привести в порядок и вернуть на места. Остальные 57 дверей остались как есть — «они заменили металлические створки, чему жители действительно рады». «В моём случае мы бы ещё очень нескоро такую дверь установили, для нас это — роскошный подарок», — говорила жительница Алла Бредец.
Часть десятая. Фонд «Внимание»: как собирают деньги на двери
Фонд сохранения исторического наследия «Внимание» появился в 2018 году. Учредил его блогер и урбанист Илья Варламов. Фонд стал главным партнёром в восстановлении дверей, окон и интерьеров петербургских доходных домов.
Принцип работы фонда: заявка от жителей → поиск информации в архивах → составление сметы → сбор средств → контроль реставрации. Фонд не просто собирает деньги — он контролирует процесс от начала до конца, общается с непосредственными исполнителями, обучает подрядчиков работе с памятниками по принципам Венецианской хартии — свода правил реставрации, созданного архитекторами послевоенной Европы. Одно из правил: вещи должны соответствовать периоду, в котором были созданы.
Фонд существует исключительно на пожертвования. «Петербург — самый активный город в России, и с точки зрения количества заявок, и с точки зрения пожертвований, — рассказала «Фонтанке» руководитель проектов фонда в Петербурге Марика Шашко. — На каждые десять заявок приходятся пять из Петербурга».
В мире пластиковых окон и металлических дверей фонд уверенно заявляет: «Старые деревянные двери и окна не обязательно выкидывать — их можно и нужно восстанавливать». Простая, казалось бы, мысль. Но сколько дверей было выброшено, прежде чем она дошла до людей!
Часть одиннадцатая. Как реставрируют дверь: технический процесс
Для тех, кто хочет понять, как именно происходит чудо возвращения двери, — вот краткий технический разбор.
Шаг 1. Снятие краски. Семь слоёв — не редкость для петербургской двери. Каждый слой — эпоха, каждое закрашивание — попытка «привести в порядок». Краску снимают химическими смывками, механически, иногда — термически. «Снять краску можно за два дня, основное время уходит на столярные работы», — поясняют в «Дверях с помоек».
Шаг 2. Оценка утрат. Что сгнило, что треснуло, что выломано. У двери дома Станового — 120 утрат. Сто двадцать мест, где дерево нужно было восполнить. Не новым, а того же возраста и того же материала.
Шаг 3. Столярные работы. Изготовление заделок, подгонка, вклеивание. Дверь может «пойти лодочкой» — то есть деформироваться, выгнувшись дугой. Её нужно рихтовать — выпрямлять, не повредив. На один заказ — от месяца до полугода.
Шаг 4. Тонировка. Подбор цвета — по оригиналу, по архивным фото, по памяти. Тридцать попыток — не предел. Цвет «медовый ясень» — не просто «коричневый». Это конкретный, сложный, тёплый оттенок, который нужно воспроизвести с точностью.
Шаг 5. Фурнитура. Ручки, петли, замки. Иногда — оригинальные, очищенные. Иногда — «по фотографии приближены к историческим», как в доме Бака. Иногда — другие старинные, с изменённой формой.
Шаг 6. Остекление. Рельефные стёкла, цветные витражи, триплекс. В доме Станового в одной из дверей — «цельное стекло (триплекс), которое в свою очередь защищают металлические поручни». В доме Эрлиха и Эттингера — «рельефные стёкла: по воспоминаниям жителей они были такие же, как в окнах парадной».
Шаг 7. Установка. Дверь ставится в коробку. Подгоняется. Регулируется. И — стоит. Как стояла.
Часть двенадцатая. Что теряют, когда меняют дверь на пластик
Казалось бы — дверь. Что тут такого? Вход, выход, закрывается, открывается. Пластик — герметичнее. Металл — надёжнее. Зачем мучиться с реставрацией, искать старинный ясень, подбирать тонировку с тридцатой попытки?
Затем, что дверь — это не функция. Дверь — это лицо. «Как театр начинается с вешалки, так дом начинается с двери, её облик раскрывает замысел архитектора и создаёт особое настроение жителям и прохожим», — сказал Александр Артемьев из «Дверей с помоек».
Крыжановский проектировал дом Станового с совами на дверях — потому что сова, по его замыслу, была стражем, оберегом. Дверь была частью замысла. Частью архитектуры. Частью города. Когда дверь заменяют на стеклопакет, замысел исчезает. Архитектура ломается. Город теряет ещё одну деталь — маленькую, незаметную, но из таких деталей и складывается то, что мы называем «Петербургом».
«Бог — в деталях», — говорили архитекторы. И они правы. Петербург — это не только дворцы и набережные. Это ещё и двери парадных. И резные совы на коробках. И медовый ясень. И рельефные стёкла. И старинные ручки, отполированные руками миллионов. Всё это — Петербург. И всё это — можно потерять. Одним ремонтом. Одним решением. Одним «давайте-ка заменим на пластик».
И вот представьте: идёшь ты по улице. По Мытнинской, по Кирочной, по Большому проспекту — неважно. Идёшь и видишь двери. Одни — деревянные, старинные, с филёнками и расстекловкой, с совами или без, с медовым отливом ясеня или с тёмным дубом. Другие — металлические, крашеные, с домофоном и доводчиком. Третьи — пластиковые, гладкие, безликие, «временные». И вот от этих дверей — от их вида, от их прикосновения, от их тяжести, когда толкаешь плечом, — от всего этого складывается ощущение города. Ощущение, что тебя ждали. Что дом — живой. Что дверь — не преграда, а приветствие. Что за ней — не пустота, а парадная с лепниной, метлахской плиткой и запахом старого дерева. А когда дверь — пластик, то за ней — просто подъезд. Просто лестница. Просто стены. И город — просто город. Не Петербург, а просто город. И от этого — тоскливо. Потому что Петербург — это не просто город. И дверь — это не просто дверь.
Часть тринадцатая. Сколько стоит вернуть дверь
Давайте посчитаем. Восстановление одной двери в доме Станового — от 45 до 56 тысяч рублей за полотно, плюс работы. Две двери на лицевом фасаде — 169 тысяч. Восстановление всех дверей дома Станового — около 373 тысяч — сумма, которую жители не могли собрать самостоятельно.
Реставрация парадных дома Бака — почти 8 миллионов рублей. Семь лет сбора, три отказа КГИОП, пожар, заливка водой, рост стоимости более чем вдвое.
Восстановление двери дома Эрлиха и Эттингера — около 453 тысяч рублей на одну парадную.
Аналогичные проекты по реставрации парадных групп на Зверинской улице и Суворовском проспекте — примерно полмиллиона рублей каждый.
Это — деньги. Большие деньги. Для жителей коммуналок — огромные. Но — собираемые. По сто рублей, по тысяче, по миллиону. Люди дают. Петербург даёт. Потому что понимает: дверь — это не просто дверь. Это — часть города. А город — это часть тебя.
Часть четырнадцатая. Что говорит закон и что делают чиновники
По закону собственники здания должны сами реставрировать исторические двери. Но «сдать деньги могут и согласны единицы». Большинство — не может, не хочет или не понимает.
КГИОП — Комитет по государственному контролю, использованию и охране памятников истории и культуры — должен согласовывать все работы с историческими дверями. На практике — согласование может занять год. Подрядчики не хотят ждать — и идут на нарушение. «Мы понимали, что идём на нарушение, сроки согласования занимают где-то год», — признал директор «Дормоста».
Иногда КГИОП действует жёстко. Когда на Васильевском острове, в доме Долгополова на 8-й линии, 31, управляющая компания начала менять исторические окна на стеклопакеты, КГИОП обратился в полицию — по статье 243 УК РФ (нарушение требований сохранения памятников). Активисты и ценители исторического Петербурга организовали дежурство в парадной — чтобы коммунальщики не выломали ещё одно окно.
Но это — исключения. Обычно всё происходит тихо. Дверь снимают, ставят пластик, никто не возражает. Дверь увозят на помойку, через неделю — забудут. Дверь продадут за 120 тысяч рублей на Авито — и никто не будет искать. Город теряет двери — тихо, ежедневно, по одной. И только когда кто-то — один человек, один активист, один житель — скажет: «Нет. Верните», — только тогда начинается история. История, которую можно рассказать. Как эту.
Часть пятнадцатая. Ярослав Костров и Марина Жукова: люди, которые вернули двери
Нельзя не сказать о людях. Потому что двери сами себя не возвращают.
Ярослав Костров — житель дома Станового на Мытнинской, 5. Активист. Человек, который начинал с одного дома — и за несколько лет превратил его из «одного из самых маргинальных в районе» в «доминанту всего исторического района Пески». Он добился ремонта трёх из пяти парадных, заставил сделать капремонт лицевого фасада, добился ремонта аварийного подвала, установил видеонаблюдение и светодиодное освещение. Он вернул сов, вернул двери, вернул дому достоинство. «Все двери сделаны. Теперь наступит время реставрации окон», — пишет он. И веришь — что окна тоже сделает.
Марина Жукова — председатель совета Дома Бака на Кирочной, 24. Соавтор сообщества «Дом Бака. Галерея историй». Человек, который семь лет собирала деньги, согласовывала проекты, боролась с КГИОП, управляющими компаниями и бюрократией. «Мы упрямые. Нам барьеры ставят, а мы всё равно делаем, и у нас всё получается», — говорит она. Под её руководством дом Бака приобрёл репутацию «эксперта в вопросах реставрации» — к ним приходят за советом из других домов.
Эти люди — не чиновники, не архитекторы, не реставраторы. Они — жильцы. Обычные жильцы, которые решили, что их дом заслуживает двери, а не стеклопакета. И — сделали это. Своими руками, своими деньгами, своим упрямством.
И вот что удивительно: не государство возвращает двери. Не город. Не КГИОП, не «Дормост», не управляющая компания. Один человек. Житель. Тот, кто каждый день входит в эту дверь, толкает её плечом, слышит, как она скрипит, видит, как на неё падает свет. Тот, кто знает, что за дверью — не просто лестница, а парадная. Его парадная. Его дом. Его дверь. И он — один — встаёт и говорит: «Вернём». И начинает. Пишет, звонит, собирает, доказивает, спорит, проигрывает, снова начинает. И через год, через пять, через десять — дверь стоит. На своём месте. Из медового ясеня. С совами. И человек этот, стоя перед ней, может сказать: «Я это сделал». Не «государство». Не «город». Не «они». — «Я». И в этом — всё. В этом — весь Петербург. В этом — вся надежда. Потому что если один человек может вернуть дверь, то двое — могут вернуть парадную. Трое — фасад. А четверо — город. Целый город. Один — за другой.
Часть шестнадцатая. Что происходит сейчас
На момент написания этой статьи (сентябрь 2026 года) дом Станового на Мытнинской, 5 имеет все девять входных групп — восстановленных, отреставрированных или воссозданных. Последние — тамбурные двери в третьей парадной — установлены в июле 2024 года за счёт жителей дома. Дом имеет статус памятника регионального значения. Видеокамеры — на фасадах. Активисты — начеку. Совы — на дверях.
Дом Бака на Кирочной, 24 завершил реставрацию входных групп в ноябре 2024 года. Восемь створок — на местах. Две пары — оригинальные, отреставрированные. Две пары — воссозданные. Жильцы планируют дальнейшую реставрацию — витражи, мраморные лестницы, воздушные галереи.
Дом Эрлиха и Эттингера на Зверинской, 18 — дверь установлена в 2020 году, дубовая, с рельефными стёклами.
Проект «Двери с помоек» продолжает работать. Более 2000 дверей и окон спасено. Около 150 — возвращены к жизни. Двери с улицы Воскова — на складе, ждут.
Фонд «Внимание» рассматривает новые заявки. «Мы придерживаемся правила: помочь как можно большему количеству домов», — говорит Марика Шашко.
И при этом — двери продолжают исчезать. В 2024 году — дом Долгополова на Васильевском, исторические окна меняют на стеклопакеты. Дом на Лахтинской, 3, где жил Блок, — то же самое. Дом Геринга на Большом проспекте В. О., 4 — жильцы требуют от подрядчика вернуть исторические двери.
Борьба не закончена. Она — продолжается. Каждый день, на каждой улице, в каждой парадной. И каждый раз, когда одна дверь возвращается, кто-то смотрит на неё и думает: «А может, и наша — вернётся?»
Часть семнадцатая. Дверь как метафора
Трудно не заметить, что в этой истории дверь — это не просто дверь. Дверь — это метафора. Метафора памяти. Метафора возвращения. Метафора того, что можно потерять и найти. Можно заменить и вернуть. Можно выкинуть и спасти.
Столетняя дверь, заменённая на пластик, — это не доски и петли. Это замысел архитектора, который не уважали. Это мастерство столяра, которое забыли. Это история дома, которую перечеркнули. И возвращение этой двери — это не ремонт. Это — восстановление справедливости. Маленькой, парадной, ясеневой справедливости.
Когда Ярослав Костров пишет: «Почти 10 лет мы ждали этого события — и вот оно свершилось», — он говорит не о двери. Он говорит о доме. О районе. О городе. О себе. О том, что десять лет — это долго. Но — можно. Если — не сдаваться. Если — искать. Если — верить, что дверь, которая «пришла в упадок», не мусор, а наследие. Что ясень, которому сто лет, не «поношенный», а — живой. Что совы на коробке — не декор, а стражи. И что вернуть дверь — значит вернуть нечто большее, чем дверь.
И вот стоит она. Дверь. На Мытнинской, 5. Медовый ясень, расстекловка, совы по бокам. Стоит — как стояла в 1908-м, когда Крыжановский придумал её, когда мастер вырезал её, когда Становой поставил её на свой дом. Стоит — и не помнит, что её снимали. Что десять лет на её месте был пластик. Что совы смотрели на стеклопакет. Что кто-то сказал «поношенная» — и кто-то поверил. Не помнит — и, может быть, хорошо. Потому что дверь — не человек. Дверь не помнит обид. Дверь просто стоит. Открывается. Закрывается. Пропускает. Охраняет. И смотрит — совами — на каждого, кто входит. На каждого, кто выходит. И в этом взгляде — сто лет. И в этом ясене — сто лет. И в этой медовой тонировке, которую нашли с тридцать первой попытки, — тоже сто лет. И ещё — сто впереди. Если, конечно, не заменят на пластик снова. Но — не должны. Потому что теперь — знают. Теперь — видели. Теперь — вернули. И вернуть — труднее, чем сохранить. Но — можно. Если — захотеть. Если — не пройти мимо. Если — остановиться у двери и сказать: «Это наша. И мы её — вернём».
Часть восемнадцатая. Вместо эпилога
В Петербурге много дверей. Тысячи. Десятки тысяч. Деревянные, металлические, пластиковые. Резные, гладкие, остеклённые, глухие. С совами и без. С рельефными стёклами и без. Медового ясеня и крашеной сосны.
Большинство — не оригинальные. По оценкам архитекторов, Петербург потерял 90% исторических дверных полотен. Девяносто процентов — безвозвратно. Выброшенных, сожжённых, проданных, заменённых на пластик.
Но те, что остались — возвращаются. По одной. По двери за раз. Через десять лет, через двадцать, через семь лет сбора и три отказа КГИОП — но возвращаются. Потому что находятся люди. Один человек, который не прошёл мимо. Один магазинщик, который сохранил. Один краевед, который узнал на фото. Один активист, который начал. Один мастер, который пообещал — и не изменил цене. Один фонд, который собрал. Один город, который дал.
И дверь — стоит. На своём месте. В своём доме. На своей улице. В своём городе.
В Петербурге, который — возвращают. Одной дверью за раз.