Тьма, газ и ракушки: как петербургские парадные сохранили дыхание XIX века
Вы когда-нибудь заходили в обычную петербургскую парадную — не в ту, где облупившаяся краска и запах кошачьей мочи, а в ту, где под ногами метлахская плитка с узором, которому больше века, где на стенах маскароны в кокошниках смотрят на вас пустыми глазами, а в воздухе висит что-то неуловимое, древнее, будто сама история затаилась в углах и дышит вам в затылок? Если да, то вы, скорее всего, уже сталкивались с ними — с газовыми фонарями и раковинами-жемчужницами. Если нет — добро пожаловать в мой рассказ. Только не говорите потом, что я вас не предупреждал.
Я долго ходил по этим парадным, присматривался, вынюхивал, выспрашивал у старожилов и краеведов, лазил по архивам и интернетам. И знаете что? История оказалась настолько дикой, что её впору рассказывать шёпотом, при свече, в той самой парадной, где газовый рожок до сих пор торчит из стены, как окаменевший палец покойника, указывающий в никуда.
Давайте разберёмся.
Часть первая: Как Петербург чуть не задохнулся от газа
Представьте себе Петербург начала XIX века. Улицы освещаются масляными фонарями. Фонарщики — эти бедолаги в промокших шинелях — бегают от столба к столбу с лестницей и ведром масла. Света от этих фонарей — как от лучины в аду. Толку чуть, зато романтики — хоть отбавляй. А потом, в 1810-х, из Англии приходит слух: там улицы освещают газом. Газом! Тем самым, что получают из каменного угля, а в России — из дерева. Мысль о том, чтобы сжигать газ для света, казалась тогда примерно такой же безумной, как идея заправлять автомобили электричеством в 2000-х.
Первым за это дело взялся инженер-предприниматель Пётр Соболевский. В 1810 году он заинтересовался западными технологиями и изобрёл свою печь для перегонки дерева в газ — термолампу. Человек он был, судя по всему, упёртый. В 1813 году он предложил устроить первую аллею с газовым освещением на Адмиралтейском бульваре. И 23 мая 1813 года горожане увидели фонари с необычным свечением: сначала синеватым, а спустя две минуты — ровно-белым. Это было яркое пламя, и бульвар сразу преобразился. Правда, из сотни фонарей работало меньше четверти. Так что радость была недолгой: городские власти посмотрели на это дело, почесали затылки и денег на повсеместный запуск газового освещения не дали, посчитав проект недоработанным. Соболевский, надо отдать ему должное, не сдался, создал вторую и третью термолампы, но популярность ему принесли не они, а технологии обработки платины. Главное изобретение, которое могло бы преобразить город, так и осталось невостребованным.
Но семя было брошено. В 1819 году на Аптекарском острове впервые зажглись газовые фонари. А в 1835 году было учреждено «Общество освещения газом Санкт-Петербурга», которое имело монополию на промышленное производство и продажу газа. Общество это, к слову, сталкивалось с финансовыми трудностями: число абонентов росло медленно, высокая себестоимость перегонки газа в сочетании с плохо контролируемым его потреблением приводили к серьёзным убыткам, и только поддержка высокопоставленных лиц спасла общество от банкротства.
В 1839 году был построен газовый завод в районе Обводного канала и установлены газовые фонари на Дворцовой площади, Невском проспекте и ближайших улицах. А 27 сентября 1839 года на участке от Дворцовой площади до Аничкова моста вместо 215 масляных фонарей были зажжены 204 газовых фонаря новой конструкции. Вот это уже было событие! Представляете, идёте вы по Невскому, а над головой — не чадящие масляные плошки, а ровное, белое, чуть шипящее пламя. Красота.
Но было одно «но». Газовое освещение не получило широкого распространения из-за дороговизны. Для квартирного освещения использовались два типа газовых горелок: горелка Арганда и открытая газовая горелка. Первая обходилась в 4 раза дороже, чем освещение керосином, вторая — в 10 раз. Дорого! Для бытовых нужд газ подавался в 1860-х годах только в небольшое число домов на Невском проспекте и прилегающих улицах, причём первоначально газовые светильники устанавливались только на лестницах. Вот почему газовые рожки в парадных — это такая редкость. Это не просто светильники, это маркеры социального статуса: если у тебя в парадной газ — значит, ты не просто богатый, ты очень богатый. Или дом твой построен в те годы, когда газ был в моде, а потом электричество всё вытеснило.
Кстати, о том, как газ попадал в дома. Внутри зданий устраивались резервуары для хранения газа, соединённые трубами с одной из наружных стен. На выходе трубы перекрывались клапанами. Баллон с газом подвозили к стене здания, к клапану присоединяли резиновый рукав и пускали газ. «При таком примитивном способе перекачки много газа улетучивалось наружу и на большом пространстве сильно пахло газом. Публика, зажимая носы, обходила на почтительном расстоянии эти пахучие операции». Вот так, дамы и господа. Газовое освещение в Петербурге начиналось с того, что весь двор вонял, как газовая камера, а барышни в кринолинах бежали через этот смрад, зажимая носы надушенными платочками. Романтика!
Часть вторая: Газовые рожки в парадных — как они выглядят и почему их так мало осталось
Теперь давайте поговорим о самом интересном. Что такое газовый рожок? Это не просто труба, из которой шипит газ. Это произведение искусства. Специально для литья рожков подобных люстр была разработана техника, когда бронза заливалась в форму с уже установленной внутри газовой трубкой. Отдельным газовым краном снабжался каждый рожок; они были необходимы для того, чтобы можно было регулировать подачу газа. Каждый рожок — это отдельная история. Представьте: вы поднимаетесь по лестнице, а по обе стороны — чугунные торшеры. При внимательном осмотре видно, что внутри расположены металлические трубочки, через которые мог поступать газ. Это не просто декор. Это инженерная мысль XIX века, застывшая в металле.
Большинство газовых рожков в домах освещало лишь подъезды и лестничные клетки. Газовое освещение в жилых помещениях в этот период было большой редкостью, разве что в гостиничных номерах. Это логично: газ — штука опасная. Утечка — и всё, поминай как звали. В парадных же было проще: проветривание через окна, высокие потолки, да и публика не спала там, не курила в постели. Хотя, зная петербургские парадные, там и без газа можно было надышаться всякого.
Особенно часто газовые светильники встречались в богатых доходных домах. Эти лампы стояли в фойе, на тумбах и колоннах перил лестничных пролётов, в специальных нишах парадных лестниц. Особой декоративностью отличались те, что делались под заказ для конкретного дома. Например, в Зимнем дворце с 1861 года стали появляться газовые светильники. Главным образом это были бра, установленные на стенах, под штукатурным слоем к ним подходили трубы со «светильным газом». Газовыми светильниками освещались также дворы Зимнего дворца, проезды между эрмитажными зданиями, Дворцовая площадь и набережная. Естественно, подвести газ к многорожковой люстре, висящей на шестиметровой высоте, и обеспечить её безопасную работу было практически невозможно. Поэтому газовое, а позднее и масляное освещение применялось только в небольших, чаще всего служебных помещениях, где была возможность установки стационарных светильников. А свечи продолжали оставаться основным источником света для парадных залов и жилых покоев.
Вот вам и ответ, почему газовые фонари в парадных — это редкость. Их просто не так много было изначально. А те, что были, безжалостно выдирались и заменялись на электрические, как только появилась возможность. Электричество — это чисто, безопасно, не пахнет. Газ же — это шипение, запах, риск взрыва. Но именно поэтому газовые рожки обладают какой-то особой, мрачной притягательностью. Они пахнут историей. И, возможно, утечкой.
Часть третья: Раковины-жемчужницы — что это за зверь и при чём тут светильники
А теперь переходим к самой загадочной части. Раковины-жемчужницы. Что это вообще такое? Если вы думаете, что это моллюски, которые каким-то образом заползли в петербургские парадные, — вы не совсем правы. Хотя… с учётом того, что творится в некоторых коммуналках, я бы не удивился.
Раковины-жемчужницы — это, вообще-то, семейство двустворчатых моллюсков, способных образовывать жемчуг. Раковина у них удлинённая, сужающаяся к заднему краю, длиной до 9–12 см, а у некоторых видов — до 30 см, неправильно-округлой формы, изнутри покрыта толстым слоем перламутра. Обитают они в пресных водах, и, что характерно, при дурных правителях уходили в глубину, а при справедливых — возвращались к берегу. В Петербурге они, мягко говоря, не водятся. Но вот в парадных они есть. Как? Почему?
Ответ простой и одновременно странный. Раковины-жемчужницы — это не моллюски, а светильники в виде раковин. Изюминка парадной на Загородном проспекте, 26 — светильники в виде раковин, похожие на жемчужницы, и сохранившиеся до наших дней газовые фонари. Вот оно! Речь идёт о декоративных элементах, которые по форме напоминают раковины жемчужниц. Возможно, это лепнина, возможно — плафоны светильников, возможно — что-то ещё. Но факт остаётся фактом: в одной из самых необычных парадных Петербурга можно увидеть светильники, которые выглядят как раковины, и рядом — газовые фонари, которые помнят если не XIX век, то по крайней мере съёмки фильма «Три женщины Достоевского».
Давайте разберёмся с этой парадной поподробнее. Доходный дом №26 на Загородном проспекте был построен в 1882 году для купца Александра Дехтеринского. Дехтеринский разбогател на продаже инструментов в Апраксином дворе и вложил средства в строительство дома, который стал бы источником дохода для его большой семьи — у него было шесть дочерей. Архитектор Гольм придал зданию черты эклектики и украсил фасад символами торговли, а парадной — поистине музейное убранство. Монограмма «D» в венке встречает гостей у входа, словно напоминая, кто тут главный.
Особую гордость представляет мозаичный пол в вестибюле. Даже под грязным ковриком видны фрагменты сложного рисунка с оптическим эффектом объёма. Такое оформление, особенно в жилом доме, — редкость даже для Петербурга. Внутри парадной встречают маскароны в кокошниках — возможно, богини Геры, спрятанные в проводах, и мифические существа, охраняющие ниши. Лестничные пролёты украшены тонкой ковкой с растительным узором. И вот среди всего этого великолепия — светильники в виде раковин и газовые фонари. На одной из дверей — старинный механический звонок: надпись гласит «Прошу повернуть», и это действительно работает, если механизм не заржавел.
Настолько выразительный интерьер не мог не попасть в объектив кинокамеры. Здесь снимались сцены фильмов «Счастливые дни» Алексея Балабанова и «Три женщины Достоевского». В первом случае режиссёр даже соединяет две парадные в одну — герой выходит уже совсем в другом доме, на Кузнечном переулке. А газовый фонарь, который сейчас можно увидеть на одном из лестничных пролётов, появился здесь именно при съёмках «Трёх женщин Достоевского» — и так и остался. Вот такая ирония: газовый фонарь, который должен был быть атрибутом XIX века, на самом деле — бутафория из советского кино. Но выглядит он настолько органично, что никто и не догадывается.
После революции в доме, как и во многих других петербургских особняках, появились коммуналки. Аристократическая парадная пережила десятилетия забвения. И всё же, несмотря на потрёпанность и утраты, она до сих пор рассказывает свою историю — о вкусе, деньгах, купеческой гордости и о том, что красота способна пережить века.
Часть четвёртая: Гоголевские тени в парадной
А теперь, дорогие мои, давайте на минутку представим, что мы не в XXI веке, а где-то в середине XIX. И не просто в парадной, а в той самой, где газовые рожки шипят, отбрасывая дрожащие тени на стены. Знаете, что я вам скажу? В таких местах легко поверить в чертовщину. Особенно если ты один, а за окном — петербургская ночь, серая, как шинель Акакия Акакиевича, и такая же безнадёжная.
Вот представьте: вы поднимаетесь по лестнице. Ступени скрипят под ногами — не просто скрипят, а стонут, будто каждая из них помнит шаги всех, кто здесь ходил: купцов с брюхом, барышень в корсетах, горничных с ведрами, революционеров с бомбами, коммунальных скандалистов с примусами. Газовый рожок на стене — не просто светильник. Это живое существо. Он шипит, он дышит, он дрожит. Пламя его — не ровное, как у электрической лампочки, а живое, трепещущее, как душа грешника на Страшном суде. И тени, которые оно отбрасывает, — они не просто тени. Они живут своей жизнью. Вот одна из них скользнула по стене — и вам показалось, что это не тень, а чей-то профиль. Горбатый. С длинным носом. Знакомый профиль, ей-богу.
А вот — раковина-жемчужница на стене. Вы думаете, это просто декор? Нет, судари мои. Это ухо. Огромное, перламутровое ухо, которое слушает вас. Оно слышит, как вы дышите, как вы переступаете с ноги на ногу, как вы думаете: «А не уйти ли мне отсюда подобру-поздорову?» И оно улыбается. Если у раковины может быть улыбка, то эта — самая что ни на есть зловещая.
Знаете, в чём ужас газового освещения? В том, что оно никогда не бывает полностью безопасным. Газ может утечь. Он невидим, он не пахнет (точнее, пахнет, но добавки-одоранты появились позже), он просто есть — и в один прекрасный момент чирк — и всё. Взорвётся так, что от парадной останется только воспоминание. Вот почему газовые фонари в парадных — это не только красиво, но и страшно. Каждую секунду их существования — это маленький договор с дьяволом. Пока горит — живёшь. Погас — ну, значит, не повезло.
И вот стоишь ты в такой парадной, смотришь на этот газовый рожок, на эту раковину-жемчужницу, и понимаешь: красота-то — она всегда с привкусом смерти. Как жемчуг, который образуется в раковине от песчинки, попавшей в мантию моллюска. Песчинка — это боль. Жемчуг — это красота, выросшая из боли. Так и газовые фонари в парадных: они выросли из нужды, из дороговизны, из желания купца Дехтеринского показать, что он не лыком шит. И вот теперь они — памятники. Памятники чему? Тщеславию. Прогрессу. Тьме, которая всегда рядом, стоит только отвернуться.
Часть пятая: Где ещё искать газовые фонари и раковины-жемчужницы
Если вы загорелись желанием увидеть всё это своими глазами — что ж, дерзайте. Только имейте в виду: парадные — это не музеи. Там живут люди. Самые обычные люди, которые платят за коммуналку, ругаются с соседями из-за громкой музыки и вешают свои велосипеды на перила, которые когда-то украшали литые газовые рожки. Так что ведите себя прилично. Не надо трогать раковины-жемчужницы руками, не надо пытаться зажечь газовый фонарь спичками и уж точно не надо кричать: «Гори, гори ясно!» — даже если очень хочется.
Загородный проспект, 26 — это, пожалуй, самое известное место. Парадная с газовым фонарём и раковинами-жемчужницами. Но есть и другие адреса. Улица Ломоносова, 11 — там, по свидетельствам очевидцев, сохранились чугунные торшеры, которые, предположительно, являются остатками газовых фонарей. При внимательном осмотре видно, что внутри расположены металлические трубочки, через которые мог поступать газ. Улица Ломоносова, 14 — бывший дом Елисеева, парадная-музей, где восстановят балюстраду и отреставрируют камин. Дом эмира Бухарского на Каменноостровском, 44 — место, которое один из журналистов назвал «совершенно инфернальным»: мраморная отделка, лепнина, перила лестницы — искалеченные, разрисованные, умученные. Там тоже когда-то были газовые светильники. Но сейчас от них остались только воспоминания и тени.
А ещё есть Александровский сад. Там, у памятника Пржевальскому, в 2008 году установили копии газовых фонарей — в память о первых газовых фонарях, которые зажглись в Петербурге в 1839 году. Каждый вечер их зажигают, на глазах у прохожих. Это, конечно, не то же самое, что настоящие газовые рожки в парадных, но тоже красиво. И, что важно, безопасно. В отличие от тех, что шипят в старых доходных домах, напоминая о том, что красота и смерть всегда ходят рядом.
Часть шестая: Что будет с ними дальше?
А теперь — грустная часть. Газовые фонари и раковины-жемчужницы — это не просто декор. Это индикаторы. Они показывают, что дом ещё жив. Что его не сожрали коммуналки, не закрасили краской в двадцать слоёв, не выдрали с корнем вместе с перилами и балясинами. Пока в парадной есть газовый рожок, пусть даже и не работающий, — дом помнит, кем он был. Как только рожок исчезнет — всё, конец. Дом станет просто коробкой с квартирами. А таких коробок в Петербурге — тысячи.
Жители дома на Загородном, 26 пишут на лифте: «Экскурсии, пошли вон». Их можно понять. Они устали от толп туристов, которые лезут в их парадную, чтобы сфотографировать газовый фонарь и раковину-жемчужницу. Но с другой стороны — если бы не эти туристы, кто бы вообще помнил об этом доме? Кто бы знал, что где-то на Загородном, между Пяти Углами и Владимирской, есть парадная, где время остановилось? Где газовый рожок всё ещё торчит из стены, как окаменевший палец, указывающий в прошлое.
КГИОП Петербурга пытается что-то делать. В 2019 году журналистам показали парадную в доме Елисеева, рассказали о планах создать «парадную-музей». Глава КГИОП Сергей Макаров считает, что жители должны проникнуться духом красоты, полюбить место, где живут, и сохранять старинные парадные. Звучит красиво. Но, честно говоря, я не очень верю в то, что жители, которые всю жизнь прожили в коммуналке, вдруг проникнутся духом красоты и начнут беречь газовые рожки. Скорее, они их снимут и сдадут в металлолом. Или закрасят краской. Или просто выбросят. Потому что красота — это хорошо, когда есть деньги на ремонт. А когда нет — не до красоты.
Вместо послесловия: Несколько слов о том, почему это важно
Знаете, что меня больше всего поражает в этой истории? Не техническая сторона. Не даты. Не имена архитекторов. А то, что эти газовые фонари и раковины-жемчужницы — они как люди. Они старые, потрёпанные, никому не нужные. Их никто не любит. Их все хотят выбросить. Но они всё ещё здесь. Они всё ещё держатся. Они всё ещё светят — пусть не газом, пусть даже не электричеством, а просто своим существованием. Они напоминают нам, что красота — она не всегда удобна. Иногда она шипит, пахнет газом и выглядит как раковина, которой здесь быть не должно. Но без неё — темно. И не только в парадной. Вообще темно.
Так что если вы когда-нибудь окажетесь в петербургской парадной, где на стене висит газовый рожок, а рядом — раковина-жемчужница, не спешите уходить. Остановитесь. Послушайте. Может быть, вы услышите, как шипит газ. А может быть — как дышит история. Главное — не чиркайте спичками. Пожалуйста.