Представьте себе газовый фонарь. Нет, не тот бронзовый красавец с витиеватыми завитушками, что стоит сейчас в Александровском саду и служит исключительно для радости туристов. Я говорю о том самом — живом, дышащем, чуть дрожащем, что висел над петербургской улицей в начале XX века. Огромный, как перевёрнутый котёл, с проволочной сеткой, охватывающей молочное стеклянное яйцо. Внутри что-то шипело, потрескивало, пахло — нет, не ладаном, а чем-то куда более земным: горелым деревом и каменным углём. И вот этот-то газовый фонарь и стал, сам того не желая, главным героем целой эпохи.
Как дерево превратилось в свет: история, от которой пахнет серой
История газового освещения в Петербурге начинается вовсе не с блеска и не с роскоши. Начинается она с отчаяния. К началу XIX века город, население которого приближалось к 250 тысячам, освещался масляными и спиртовыми фонарями — около семи тысяч штук по всему Петербургу. Представьте себе эту картину: семь тысяч тусклых огоньков, которые коптят, чадят, а масло и спирт исправно утекают на сторону — потому что их, в отличие от газа, можно было продать. Градоначальники хватались за голову. И тут на сцену вышел человек по имени Пётр Соболевский.
Соболевский был инженером-предпринимателем, и в 1810 году он заинтересовался западными технологиями газового освещения. В Англии газ делали из каменного угля, во Франции — из дерева. Соболевский пошёл своим путём: изобрёл печь для перегонки дерева в светильный газ и назвал своё детище термоламп. Слово-то какое — термоламп! Звучит как заклинание из гоголевского «Вия». И действительно, первые опыты Соболевского напоминали скорее колдовство, чем науку.
23 мая 1813 года на Адмиралтейском бульваре горожане увидели нечто невиданное: фонари, которые сначала загорелись синеватым пламенем, а спустя две минуты стали ровно-белыми. Это был триумф. Бульвар преобразился. Но, как это всегда бывает в России, торжество оказалось недолгим. Из сотни фонарей работало менее четверти. Градоначальники посмотрели на это безобразие, почесали затылки и денег на повсеместный запуск не дали. Проект признали недоработанным. Соболевский создал второй и третий термолампы, но популярность ему принесли вовсе не они, а технологии обработки платины. Главное изобретение, которое могло бы преобразить город, так и осталось невостребованным.
А газовые фонари в городе всё-таки появились. Но не на улицах, а на заводах, где всем рулил хозяин. Представьте себе эту картину: рабочие трудятся при мертвенном газовом свете, а за окнами — кромешная тьма. Гоголь бы оценил.
Общество, которое торговало светом
В 1835 году в Петербурге была основана первая российская акционерная газовая компания — «Общество освещения газом Санкт-Петербурга». Монополия на производство и продажу газа перешла к иностранным предпринимателям, и только в 1858 году их монополия была прервана появлением «Общества столичного освещения».
Газовый завод построили в районе Обводного канала, и это позволило в 1839 году осветить Дворцовую площадь, Невский проспект и прилегающие улицы. 27 сентября 1839 года на участке от Дворцовой площади до Аничкова моста вместо 215 масляных фонарей были зажжены 204 газовых фонаря новой конструкции. Двести четыре! Целая армия огней, которая должна была разогнать тьму.
Но разогнала ли?
Газовый фонарь давал свет тусклый, желтоватый, рассеянный. Он не разгонял темноту, а лишь подчёркивал её. Представьте себе: вы идёте по петербургской улице, над вами — газовый фонарь, вокруг — туман, сырость, и свет этот такой слабый, что тени не исчезают, а, наоборот, становятся глубже, чернее, страшнее. Именно таким — мрачным, призрачным, обманчивым — был «Петербург Достоевского». И именно таким его унаследовали поэты Серебряного века.
Фонарщик: человек, который зажигал тьму
Каждый вечер на улицы Петербурга выходил человек с длинным шестом. Его называли фонарщик. Он подходил к каждому фонарю, открывал стеклянную дверцу, подносил огонь к горелке — и газ вспыхивал. А на рассвете фонарщик шёл обратно и гасил все огни. Эта профессия была настолько обыденной, что никто и не думал, что однажды она исчезнет.
А она исчезла. С приходом электричества надобность в фонарщиках отпала. Но пока они ещё ходили по улицам, пока ещё зажигали свои газовые огни, Петербург жил в каком-то особом, дрожащем, полупризрачном свете. И этот свет запомнили поэты.
Гоголь: демон, который зажигает фонари
А теперь перенесёмся на двадцать лет раньше Блока. В 1835 году Николай Васильевич Гоголь публикует «Невский проспект» — и наносит русской литературе удар, от которого она не оправится никогда. Потому что именно Гоголь первым понял: газовый фонарь — это не источник света. Это источник обмана.
Вот как он описывает момент, когда сумерки опускаются на город: «Но как только сумерки упадут на домы и улицы и будочник, накрывшись рогожею, вскарабкается на лестницу зажигать фонарь, а из низеньких окошек магазинов выглянут те эстампы, которые не стоит глядеть…». И дальше — самое страшное. Дальше Гоголь пишет то, от чего у любого читателя по спине пробегает холодок: «…и когда сам демон зажигает лампы для того только, чтобы показать всё не в настоящем виде».
Демон. Зажигает. Лампы. Не будочник. Не фонарщик с фитилём. Сам демон. Гоголь прямо говорит: свет газового фонаря — это не свет. Это дьявольская иллюминация. Это адское пламя, которое показывает мир не таким, каков он есть, а таким, каким его хотят видеть обманутые глаза.
И вот тут начинается настоящий хоррор.
Представьте себе Петербург гоголевской поры. Ночь. Невский проспект. Фонари горят — тускло, дрожаще, неверно. Свет их не освещает, а искажает. Плащ незнакомки мелькает то в ярком блеске, то во тьме — и невозможно понять, кто она: богиня, призрак или порождение той самой тьмы, что сгущается вокруг. Пискарёв, бедный художник, бежит за ней — и не замечает, что мир вокруг него ломается. Тротуар несётся под ним, кареты застывают, мост растягивается и ломается, дом стоит крышею вниз, будка валится навстречу. Это не описание города. Это описание бреда. Это то, что видит человек, когда сам демон зажёг лампы.
А потом Гоголь делает ход, от которого становится окончательно не по себе. Он связывает газовый фонарь с носом. Да-да, с тем самым носом коллежского асессора Ковалёва, который сбежал от своего хозяина и разгуливал по Невскому проспекту в мундире. Сохранился набросок Гоголя под названием «Фонарь умирал» — и там лицо человека превращается в один большой нос. Фонарь умирает — и лицо распадается. Свет гаснет — и человек теряет себя.
Но самое жуткое в другом. Гоголь писал: «В Петербурге лгут даже фонари». Лгут. То есть фонарь — не просто источник обмана. Он — активный участник лжи. Он знает правду, но показывает неправду. Он видит человека насквозь, но освещает его так, чтобы тот казался кем-то другим. В его свете женщина лёгкого поведения становится неземным созданием, нос — человеком, безумец — пророком.
И вот тут вступает Гоголь-хоррор, Гоголь-мистик, Гоголь, которого мы привыкли знавать по «Вию» и «Страшной мести». Газовый фонарь в его мире — это не просто деталь пейзажа. Это портал. Это врата в иную реальность, где всё перевёрнуто, где тени живут своей жизнью, где предметы оживают, а люди превращаются в предметы. Ночью, когда фонари зажжены, Петербург перестаёт быть городом. Он становится сценой, на которой разыгрывается дьявольский спектакль. А зрители — все мы, прохожие, обманутые неверным светом.
Вот как это выглядит, если написать в стиле Гоголя:
Ночь опустилась на Петербург, как чёрная рогожа, накинутая на лицо покойника. Туман выполз из каналов и пополз по улицам, облизывая мокрые камни своим холодным языком. И вот где-то вдалеке зажёгся первый фонарь — и свет его был не свет, а мертвенное свечение, как у гнилушки в подвале. За ним второй. Третий. И вот уже весь город мерцает, дрожит, переливается, как болотная топь, затянутая ряской. А над всем этим — фонари. Огромные, как черепа, насаженные на железные шесты. И газ внутри них шипит, потрескивает, шепчет. Шепчет на языке, которого не знает ни один человек. И если прислушаться — можно разобрать слова. Страшные слова. Слова, от которых волосы встают дыбом даже у мертвецов.
Идёшь по улице — и кажется, что кто-то идёт за тобой. Обернёшься — никого. Только тень твоя, длинная, уродливая, скачет по стенам домов, вытягивается, изгибается, будто хочет оторваться от тебя и убежать. А фонарь над головой смотрит. Смотрит жёлтым немигающим глазом. И в этом взгляде — такая тоска, такая многовековая усталость, что хочется закричать. Но нельзя. Потому что если закричишь — он засмеётся. Тихо, шипяще, по-змеиному. И тогда всё. Тогда ты пропал. Тогда ты — его.
А где-то за углом стоит аптека. Светится крест. Кто-то ходит внутри. Тень скользит по окну. И кажется, что этот кто-то — не человек. Кажется, что это — тот самый демон, что зажёг все эти лампы. И он ждёт. Ждёт тебя. Приготовил уже склянку с чем-то тёмным, тягучим, пахнущим серой и горелым деревом. И на склянке той написано что-то. Написано не по-русски. Написано так, что от одного взгляда на эти буквы начинает кружиться голова и хочется лечь на мокрый тротуар и уснуть. Уснуть навсегда.
«Ночь, улица, фонарь, аптека»: восемь строк, которые убили эпоху
Александр Блок написал стихотворение «Ночь, улица, фонарь, аптека» 10 октября 1912 года. Восемь строк. Всего восемь строк — а сказано в них больше, чем в иных романах. Послушайте:
Ночь, улица, фонарь, аптека,
Бессмысленный и тусклый свет.
Живи ещё хоть четверть века —
Всё будет так. Исхода нет.
Обратите внимание на слово «фонарь». Здесь оно — не просто деталь пейзажа. Здесь оно — приговор. Газовый фонарь с его «бессмысленным и тусклым светом» становится символом всей жизни: бесконечной, замкнутой, лишённой смысла. Блок описывает Петербург четырьмя существительными первой строки и одной деталью второй строфы — «ледяная рябь канала». И этого достаточно. Каждый из этих образов конкретен, но одновременно поднят до уровня универсального символа.
Стихотворение «Ночь, улица, фонарь, аптека» стало переломным в творчестве поэта. В нём Блок попрощался с прежними иллюзиями. Газовый фонарь здесь — не романтический атрибут ночного города, а свидетельство безысходности.
Но если у Блока фонарь — это приговор, то у Гоголя — это проклятие. Блок говорит: «Всё будет так. Исхода нет». Гоголь говорит: «Всё будет не так. И это хуже всего». Потому что у Гоголя фонарь не просто светит бессмысленно. Он активно лжёт. Он искажает. Он превращает реальность в кошмар.
«Незнакомка»: газовый фонарь и призрак
А теперь перенесёмся в 1906 год. Блок пишет «Незнакомку». Помните?
И каждый вечер, в час назначенный
(Иль это только снится мне?),
Девичий стан, шелками схваченный,
В туманном движется окне.
И где-то там, за окном, — газовый фонарь. Он не главный герой, но он создаёт ту самую атмосферу, в которой становится возможной встреча с Незнакомкой. Газовый свет придавал предметам расплывчатый, текучий облик, завораживал современников, создавал элемент загадки и тайны. Именно в этом мареве, в этом дрожащем, неверном свете и могла появиться женщина-призрак, женщина-видение.
Блок не был одинок. Иннокентий Анненский написал стихотворение «Бабочка газа», где сравнил газовый огонёк с трепетом бабочки. Поэт описывает смутное своё состояние, подобное огоньку газа, мерцающему над горелкой. Речь идёт о газовом освещении, которое в 1910 году было ещё довольно широко распространено.
Владимир Маяковский называл газовые фонари «фонарями-царями в короне газа». Это уже совсем другой образ: не призрачный, не унылый, а дерзкий, футуристический. Маяковский видел в газовом свете не упадок, а вызов. Но всё равно — фонарь оставался фонарём, символом города, символом эпохи.
Газовый свет как литературный приём
Почему именно газовый фонарь стал символом Серебряного века? Ответ прост: он идеально подходил для поэтики символизма. Электрический свет — яркий, резкий, определённый. Газовый — тусклый, дрожащий, неопределённый. Он не рассеивал тьму, а сгущал её. Он не показывал предметы, а искажал их. Он создавал ту самую «мертвенную», «призрачную», «инфернальную» атмосферу, которая была так нужна символистам.
Городские фонари, уподобляемые или противопоставляемые солнцу, их «мёртвый», «зловещий», «лихорадочный» свет — всё это способствовало созданию мифологизированного образа современного города и в творчестве русских символистов, и в стихах немецких экспрессионистов. Газовый фонарь был не просто источником света. Он был участником драмы.
У Гоголя эта драма превращается в чистый хоррор. Его газовый фонарь — это не светильник. Это глаз. Жёлтый, немигающий, всевидящий. Он висит над городом и смотрит. Смотрит, как люди лгут друг другу и самим себе. Смотрит, как художник Пискарёв бежит за призраком красоты и находит публичный дом. Смотрит, как чиновник теряет нос и сходит с ума. Смотрит, как город, построенный на костях, притворяется европейской столицей.
И иногда этот глаз моргает. Гаснет на секунду. И в этой секунде тьмы происходит что-то такое, чего лучше не видеть. Что-то такое, от чего потом седеют. Что-то такое, что Гоголь описал в наброске «Фонарь умирал» — и что осталось незаконченным, потому что, видимо, даже у него не хватило духу дописать.
Электричество приходит и убивает тайну
В 1870-е годы в Петербурге зажглось электричество. Русский изобретатель Павел Яблочков предложил светильник на основе электрической дуги между двух электродов. Этот светильник был на ура принят и в России, и в Европе — его стали называть «русский свет». Первое использование свечей Яблочкова в Петербурге было на Литейном мосту в 1877 году, где поставили целый ряд фонарей. Следующим засиял Невский проспект, а потом и весь центр города.
Газовые фонари начали сдавать позиции. Но не сразу. Газовое освещение продержалось в городе довольно долго. Бывали и курьёзы: когда в 1880-х годах на Васильевском острове электрическое освещение было прекращено из-за истечения срока договора, в районах «упразднённого электричества» восстановили горение газовых фонарей. Представляете? Электричество отключили — и газовые фонари снова зажглись, как ни в чём не бывало. Петербург не хотел расставаться со своим призрачным светом.
Но прогресс неумолим. В начале XX века газовые фонари стали постепенно исчезать с центральных улиц. Аптека на углу, та самая, из стихотворения Блока, ещё светилась по ночам. Газовый фонарь над ней ещё горел. Но электрические лампы уже теснили его, заливая улицы ровным, белым, безжалостно-ясным светом. И в этом свете уже не было места тайне. Не было места призракам. Не было места поэзии.
А может быть, и к лучшему? Потому что если бы газовые фонари остались, если бы демон продолжал зажигать свои лампы, если бы лица людей продолжали превращаться в носы, а тени — отрываться от хозяев… кто знает, чем бы всё это закончилось. Возможно, электричество спасло Петербург. Возможно, оно просто отсрочило неизбежное.
Последние газовые фонари: островок прошлого
А теперь перенесёмся в день сегодняшний. В Петербурге осталось совсем немного газовых фонарей. Шесть — в Александровском саду, рядом с памятником Пржевальскому. Из них работают только два. Раньше в этом саду было 204 настоящих газовых фонаря. Сейчас их шесть — точные копии тех самых, исторических, установленные в память о газовом освещении 1839 года.
Каждый вечер их зажигают на глазах у прохожих. Это уже не необходимость, а аттракцион. Туристы фотографируются, экскурсоводы рассказывают про фонарщика, про термолампу Соболевского, про то, как газовый фонарь стал символом эпохи. А потом все расходятся, и остаётся только слабый, дрожащий огонёк — и ночь, и улица, и, может быть, аптека где-то за углом.
Стоя возле этих фонарей, понимаешь, почему «Петербург Достоевского» был таким мрачным. Они реально дают очень мало света. Но именно в этом и заключалась их магия. Мало света — значит, много тьмы. Много тьмы — значит, много простора для воображения. А воображение — это и есть литература.
И если долго стоять возле такого фонаря, если долго смотреть на его дрожащий огонёк, если долго слушать, как шипит газ… можно услышать. Тихое, на грани слуха. Шёпот. Голос. Может быть, голос Блока: «Всё будет так. Исхода нет». А может быть, голос Гоголя: «Сам демон зажигает лампы». А может быть, голос кого-то другого. Того, кто жил здесь задолго до них. Того, чьё лицо превратилось в нос. Того, чья тень оторвалась и убежала. Того, кто до сих пор ходит по этим улицам — невидимый, неслышимый, но живой.
Не оборачивайтесь. Просто идите дальше. Быстрее. Пока фонарь не погас.
Что осталось от газового фонаря
Газовый фонарь исчез с улиц. Но он остался в стихах. В восьми строках Блока. В «Бабочке газа» Анненского. В «фонарях-царях» Маяковского. И — в кошмарах Гоголя. В тех самых кошмарах, которые он записал и которые мы читаем до сих пор, вздрагивая на каждой странице. Он остался в памяти города, в его литературе, в его мифологии. Он стал не просто историческим артефактом, а символом Серебряного века — эпохи, которая, как и он сам, светила тускло, но завораживающе. И символом того другого, страшного Петербурга — города, где фонари лгут, где носы гуляют сами по себе, где тени живут отдельной жизнью, где демон зажигает лампы, чтобы показать всё не в настоящем виде.
Газовый фонарь был свидетелем того, как Петербург превращался из имперской столицы в город призраков и теней. Он видел Незнакомку, скользящую в туманном окне. Он слышал, как Блок повторял: «Всё будет так. Исхода нет». Он чувствовал, как электричество вытесняет его с улиц, из жизни, из истории. И он ушёл — тихо, без скандала, как и положено призраку.
Но иногда, в осеннюю ночь, когда туман опускается на город и каналы покрываются ледяной рябью, кажется, что где-то там, за углом, ещё горит этот тусклый, бессмысленный и такой нужный свет. И что кто-то с длинным шестом идёт по улице, чтобы зажечь его снова.
Только это не фонарщик.
Фонарщиков больше нет.
Есть только тот, кто зажигает лампы, чтобы показать всё не в настоящем виде.