Металл, дерево и жесть: из чего делали вывески
Материалы и технологии дореволюционных мастеров в Петербурге — от вороненого железа до золотых букв
Вступление: ремесло, которое пахло краской и льняным маслом
Если вы когда-нибудь стояли на Невском проспекте и смотрели не на витрины, а на фасады — по-настоящему смотрели, задрав голову, — вы, возможно, замечали странное. Где-то между вторым и третьим этажом, под слоем современной штукатурки, угадываются старые буквы. Или контур кренделя. Или тень льва. Петербургские вывески не исчезли. Они просто спрятались. Замазались. Забылись.
Но были времена, когда каждая вывеска в этом городе была произведением ремесленного искусства. Её делали руками. Долго. С любовью. Дореволюционные вывески — это не просто реклама. Это отдельный жанр, отдельная школа, отдельная вселенная, в которой дерево встречалось с железом, масляная краска — с позолотой, а купеческая амбиция — с петербургским климатом, сырым и беспощадным.
Сегодня мы заглянем в мастерские. Не в те, что на Невском, с зеркальными витринами, а в те, что во дворах, где пахло скипидаром, льняным маслом и горячим металлом. Поговорим о том, из чего делали вывески и как именно их делали.
Глава первая: дерево — начало всех начал
Первые петербургские вывески были деревянными. Это логично: дерево — материал доступный, лёгкий в обработке, дешёвый. Доски, набитые на каркас, покрытые масляной краской, с надписями и рисунками. Просто. Основательно. По-петербургски.
В 1770 году Екатерина II, женщина практичная и просвещённая, установила первые правила для вывесок. И правила эти были строгими: вывески должны были быть из дерева, крепиться к стене или подвешиваться на железных опорах, а расстояние от стены не должно было превышать аршин. Запрещалось использовать бумагу или кожу. Дерево, и только дерево. Императрица, кажется, понимала: в городе, где половина года — сырость, а вторая половина — мороз, только дерево и может выжить.
Деревянные вывески делали по-разному. Если это была простая табличка, брали доску, шлифовали, грунтовали и писали масляной краской. Если вывеска была фигурной — например, в виде кренделя для булочной или сапога для сапожника — её вырезали из дерева, а потом расписывали. Булочники, например, размещали над входом в лавку сноп пшеницы или крендель, вырезанный из дерева. Представьте себе этот крендель. Размером с колесо. Деревянный, крашеный, с золотыми закорючками. Прохожий останавливался, смотрел на него и чувствовал, как урчит в животе. Это была реклама, которая работала на уровне инстинктов.
Дерево, однако, имело свои недостатки. Оно впитывало влагу. Оно трескалось. Оно гнило. Петербургский климат — не самая дружелюбная среда для деревянных конструкций. Поэтому деревянные вывески приходилось регулярно обновлять, перекрашивать, ремонтировать. Маляры не сидели без работы. Никогда.
Художественное отступление: маляр и его доска
И вот идёт по улице маляр. В руках — ведро с краской, за спиной — лестница. Он не ангел, нет. Ангелы не носят с собой лестницы и не пачкают руки в сурике. Но в чём-то он на них похож. Он берёт простую сосновую доску — серую, шершавую, пахнущую смолой — и превращает её в вывеску. Сначала грунтует. Потом шкурит. Потом снова грунтует. Потом наносит рисунок. Слой за слоем. Краска за краской. И вот уже доска становится кренделем. Или сапогом. Или цилиндром. Или просто надписью: «Здесь продают чай». Маляр отступает на шаг. Вытирает лоб. Смотрит. Улыбается. И вешает доску над дверью. И доска начинает жить. Она видит прохожих. Она слышит их разговоры. Она запоминает. И когда через сто лет кто-то счистит краску и увидит под ней старую доску, он скажет: «Здесь был маляр. Хороший был маляр. С душой писал».
Глава вторая: железо и жесть — материал для основательных
К концу XVIII — началу XIX века дерево начало сдавать позиции. На смену ему пришло железо. Точнее, кровельное железо — листовое, тонкое, прочное. Железо не боялось сырости. Железо не гнило. Железо, если его правильно обработать, могло служить десятилетиями.
К концу XIX века деревянное основание вывески было заменено на металлическое, и самым популярным материалом для вывесок стало железо, которое предварительно смазывали льняным маслом для более прочного сцепления с краской. Льняное масло — олифа — было ключевым элементом. Оно проникало в поры металла, создавало защитную плёнку, не давало ржавчине подступиться. Петербургские мастера знали: если хочешь, чтобы вывеска пережила зиму, смазывай железо маслом. И не один раз. И не два.
Из железа делали основы для живописных вывесок. Обычно вывески писались маслом на кровельном железе, набитом на подрамник. Подрамник — деревянная рама, на которую натягивали железный лист. Это позволяло вывеске быть ровной, не коробиться, не деформироваться. Живописцы работали с железом так же, как с холстом. Грунтовали. Писали. Покрывали лаком.
Но было и другое железо. Вороненое. О нём стоит поговорить отдельно.
Глава третья: воронение — магия, доступная немногим
Воронение — это технология, которая на первый взгляд кажется колдовством. Железо нагревают, обрабатывают маслом, и оно становится чёрным. Или тёмно-синим. Или коричнево-золотистым. Поверхность становится матовой, благородной, глубокой. Как у хорошего клинка. Как у старинной иконы.
При создании российских вывесок применялся уникальный способ воронения металла. Данная технология представляет собой длительный процесс. После множества разнообразных операций поверхность железа становилась матовой и промазывалась льняным маслом. Затем художник покрывал металл тонким слоем краски, делая работу похожей на акварель.
Вот что происходило на самом деле. Железный лист нагревали до высокой температуры — около 400 градусов. Потом натирали паклей, пропитанной льняным маслом. Масло выгорало, вступало в реакцию с металлом, и поверхность меняла цвет. Это не покраска. Это изменение самой структуры металла. Вороненое железо не ржавеет. Оно не боится влаги. Оно живёт.
Особого подхода требовала и сама вывеска. Чтобы она не ржавела в сыром петербургском климате и служила долгие годы, её делали из вороненого железа, обработанного льняным маслом. Это была не просто реклама. Это была инвестиция. Купец, заказавший вороненую вывеску, знал: она переживёт его. И, возможно, его детей. И, возможно, его внуков.
Художественное отступление: кузнец и огонь
В кузне жарко. Так жарко, что воздух дрожит. Кузнец — человек с руками, покрытыми ожогами, — держит железный лист над огнём. Лист меняет цвет. Сначала он красный, потом оранжевый, потом жёлтый. Кузнец опускает его в чан с маслом. Шипение. Дым. Запах — тяжёлый, масляный, древний. Когда дым рассеивается, лист уже не тот. Он чёрный. Глубокий. Бархатный. Кузнец проводит по нему пальцем. Улыбается. «Хорошо, — говорит он. — Теперь крась». И живописец берёт кисть. И на чёрном, как ночь, железе появляются золотые буквы. «Магазинъ». «Табакъ». «Сигары». И вывеска готова. Она переживёт всё. Империю. Революцию. Войну. И останется. Чёрная. Золотая. Вечная.
Глава четвертая: жесть и олово — лёгкость и блеск
Жесть — это тонкое листовое железо, покрытое оловом. Она не ржавеет. Она блестит. Она лёгкая. И она была идеальным материалом для тех вывесок, которые не нужно было вешать на фасад капитально, на века. Для временных. Для сезонных. Для тех, что кричали: «Купите! Сейчас! Дёшево!»
Вывески изготавливали из жести, древесины, олова и стекла. Олово — мягкий металл, из него делали объёмные буквы, фигурки, украшения. Жесть — для основ. Стекло — для аптечных шаров и витрин.
Особой любовью пользовались предметные жестяные вывески. Это когда над входом висел не щит с надписью, а сам предмет — но увеличенный до невероятных размеров. Крендель. Перчатка. Окорок. Сапог. Цилиндр. Пенсне. Часы. Всё это делали из жести, раскрашивали, вывешивали. И прохожий, даже если он не умел читать, сразу понимал: здесь продают хлеб. Здесь шьют перчатки. Здесь торгуют мясом.
Музей истории Санкт-Петербурга хранит предметные жестяные вывески в виде кренделя, перчатки, окорока. Это не просто артефакты. Это послания из прошлого. Смотришь на жестяной окорок — и понимаешь: здесь был мясник. Хороший мясник. С чувством юмора.
Художественное отступление: жестяной окорок
Над дверью мясной лавки висел окорок. Не настоящий, конечно. Жестяной. Раскрашенный так, что издалека казался настоящим. Розовый, с золотистой корочкой, с косточкой, торчащей наружу. Прохожие останавливались. Смотрели. Сглатывали слюну. И заходили. А мясник, стоя за прилавком, улыбался. Он знал: жестяной окорок работает лучше любой надписи. Он не говорит «свежее мясо». Он не говорит «лучшие цены». Он просто висит. И все понимают. И идут. И покупают. Вот что такое реклама. Не слова. А образ. Не текст. А желание. Жестяной окорок — это гениально. И мясник это знал.
Глава пятая: стекло и олово — для избранных
Стекло в вывесках — это отдельная история. Стеклянные вывески были редкостью. Они стоили дорого. Они бились. Они требовали особого мастерства. Но они были красивы. Очень красивы.
Аптеки имели свой приметный знак — стеклянные разноцветные подсвеченные шары. Эти шары висели над входом, светились в темноте, переливались. Они были видны издалека. Они говорили: «Здесь можно купить лекарство. Здесь помогут. Здесь спасут». Аптечный шар — это не просто вывеска. Это символ надежды. И он был стеклянным.
Олово использовали для объёмных букв. Из него отливали буквы, которые потом крепились на основу. Оловянные буквы были тяжёлыми, но благородными. Они не тускнели. Они не ржавели. Они жили долго.
Глава шестая: краски и грунты — алхимия вывесочного дела
Теперь о том, чем красили. Масляные краски — основа основ. Но не всякие масляные краски годились для вывесок. Нужны были особые. Такие, чтобы не выцветали на солнце. Такие, чтобы не смывались дождём. Такие, чтобы не трескались на морозе.
Художник покрывал металл тонким слоем краски, делая работу похожей на акварель. Тонким. Нежным. Почти прозрачным. Это было мастерство высшего порядка. Не каждый маляр мог так. Нужна была рука. Нужен был глаз. Нужно было чувство меры.
Грунтовка — отдельная наука. Металл грунтовали, чтобы краска держалась. Дерево грунтовали, чтобы краска не впитывалась. Грунт готовили сами: мел, олифа, свинцовые белила. Всё это смешивалось, растиралось, наносилось. Слой. Ещё слой. Ещё. Пока поверхность не становилась идеально гладкой.
И только потом — краска. Сурик. Охра. Ультрамарин. Киноварь. Свинцовые белила. Краски были ядовитыми — свинец, ртуть, мышьяк. Маляры жили недолго. Но вывески, которые они создавали, жили долго. Очень долго.
Художественное отступление: краски и яды
В мастерской пахло скипидаром. И свинцом. И ещё чем-то тяжёлым, сладковатым, от чего кружилась голова. Молодой подмастерье растирал краску. Киноварь. Красную, как кровь. Он знал, что она ядовита. Знал, что от неё бывают головные боли. Знал, что старые мастера умирают рано. Но он всё равно растирал. Потому что без киновари не было красного. А без красного не было вывески. И он растирал. И думал: «Ничего. Я молодой. Я сильный. Я выживу». И выживал. Некоторое время. А потом появлялся другой подмастерье. И тоже растирал. И тоже думал, что выживет. Так и делались вывески. Ценой здоровья. Ценой жизни. Но они того стоили. Они пережили своих создателей. Они пережили всех.
Глава седьмая: золочение — роскошь, доступная купцам
Золото на вывеске — это не просто украшение. Это заявление. Это крик: «Я не просто торговец. Я — купец. У меня есть деньги. У меня есть вкус. У меня есть всё».
Для придания вывескам большей утонченности часто использовалась позолота. Золотили буквы. Золотили рамки. Золотили фигурки. Золотили всё, что можно было позолотить. Золото на чёрном вороненом железе — это классика. Это как чёрный костюм и золотые часы. Сдержанно. Благородно. Дорого.
Золочение — процесс сложный. Нужен был клей. Нужны были листы золота — тонкие, как паутина. Нужна была кисть. Нужна была рука. Не дрогнула — вывеска жила. Дрогнула — всё насмарку. Золото не прощает ошибок.
Мастера-золотарники были на особом счету. Их звали в богатые дома, в церкви, в ювелирные мастерские. Они знали цену своему труду. И они знали цену золоту. Золото на вывеске Старожилова — если оно там было — говорило о том, что Илья Иванович не простой лавочник. Он купец второй гильдии. Он уважает себя. И он уважает своих покупателей.
Глава восьмая: крепёж — то, что держит всё вместе
Вывеска — это не только лицевая сторона. Это ещё и крепёж. Кронштейны. Подвесы. Хомуты. Без всего этого вывеска упадёт. Или, что хуже, упадёт на голову прохожему. А это уже не реклама, а происшествие.
В 1770 году Екатерина II установила: вывески должны были крепиться к стене или подвешиваться на железных опорах, а расстояние от стены не должно было превышать аршин. Аршин — это около 71 сантиметра. Не больше. Иначе вывеска начинала мешать движению. Иначе она задевала прохожих. Иначе она становилась опасной.
Кронштейны делали из железа. Ковали. Гнули. Иногда украшали — завитками, листьями, головами львов. Кронштейн — это не просто функциональная деталь. Это часть образа. Часть вывески. Часть истории.
Эскиз вывески представляли градоначальнику с точным указанием места её размещения на фасаде, а также размера и текста. Всё было под контролем. Всё было регламентировано. Петербург — город порядка. Даже в рекламе.
Глава девятая: мастерские — где рождались вывески
Вывесочные мастерские в Петербурге были разными. Были большие — с десятками учеников, с заказами от крупных магазинов, с именем и репутацией. Были маленькие — в подвалах, во дворах, где работал один мастер и один подмастерье. Были сезонные — летом красили дачи, зимой делали вывески.
В Петербурге существовало несколько мастерских, где писали вывески. В некоторых из них работало от 10 до 15 учеников. Обыкновенно над мастерской вывешивалась вывеска с надписью «живописец вывесок». Плата за живопись на вывесках взималась поаршинно: от 2 до 10 рублей за аршин, смотря по сложности сюжета.
В мастерской работали несколько типов работ. Шрифтовики — те, кто писал буквы. Они знали все шрифты: от простого гражданского до замысловатого елизаветинского. Живописцы — те, кто рисовал картинки: крендели, окорока, сапоги, сцены из жизни. Золотарники — те, кто наносил золото. И, наконец, ученики — мальчики, которые растирали краски, мыли кисти, бегали за скипидаром и мечтали стать мастерами.
Среди живописцев, специализировавшихся на вывесках, было немало мастеров своего дела. Известно имя Константина Грушина, который специализировался на художественных вывесках для продуктовых магазинов. Работы К. Филиппова хранятся в Русском музее — на одной из вывесок отчётливо читается фамилия мастера и даже адрес его фирмы: «К. Филипповъ. Екатерин. кан. 82».
Художественное отступление: мастерская
В мастерской пахло краской и скипидаром. На стенах висели готовые вывески — их надо было забрать завтра. У окна сидел шрифтовик. Он писал букву «Ъ». Долго. Медленно. С чувством. Буква «Ъ» — это не просто буква. Это знак солидности. Это знак того, что здесь торгуют серьёзные люди. Рядом, за мольбертом, живописец рисовал крендель. Не простой крендель. Золотой. С завитками. С изюмом. С сахарной пудрой. Крендель был настолько вкусным, что ученик, пробегавший мимо, остановился и сглотнул. Живописец засмеялся. «Не смотри, — сказал он. — Всё равно не съешь». И продолжил. Кисть. Ещё кисть. Ещё. И крендель становился всё более настоящим. Всё более золотым. Всё более живым. И вот он готов. Его повесят над булочной. И он будет там висеть. Годами. Десятилетиями. И все, кто будет проходить мимо, будут смотреть на него и думать: «Хороший крендель. Надо зайти».
Глава десятая: подрамник — скелет вывески
Подрамник — это то, о чём редко вспоминают, когда говорят о вывесках. А зря. Подрамник — это скелет. Это основа. Это то, на чём держится всё.
Обычно вывески писались маслом на кровельном железе, набитом на подрамник. Подрамник делали из дерева. Простой, из сосновых реек. Иногда — с угловыми соединениями, чтобы не коробился. Железный лист набивали на подрамник мелкими гвоздями. Потом грунтовали. Потом писали. Потом вешали.
Подрамник позволял вывеске быть ровной. Он не давал железу выгибаться. Он не давал краске трескаться. Он был незаметен, но он был везде. Без подрамника вывеска превращалась бы в жестяной лист, который болтался бы на ветру и грохотал. А Петербург — город ветров. Здесь вывеска должна была молчать. Даже если она кричала.
Глава одиннадцатая: шрифты — от гражданского до елизаветинского
Шрифт на вывеске — это не просто буквы. Это голос. Это характер. Это стиль. Купец второй гильдии писал одну букву «Ъ» — и все понимали: это солидный человек. Мастер-ремесленник писал простые, грубоватые буквы — и все понимали: это работяга. Модный магазин на Невском писал изящные буквы с завитушками — и все понимали: здесь дорого.
В Петербурге широко использовались шрифты словолитни Лемана. «Словолитня О. И. Лемана» считалась старейшей и лучшей; она начала работать в 1854 году. Шрифты Лемана были везде: на вывесках, на плакатах, на афишах. Они стали частью городского пейзажа. Частью визуального языка Петербурга.
Шрифтовые вывески появились в середине XIX века и быстро вытеснили живописные с центральных улиц. Крупные производители использовали именно шрифтовые вывески — они выглядели солиднее, строже, надёжнее. Живописная вывеска с картинками осталась для лавок, для мастерских, для тех, кто хотел привлечь простого покупателя. А шрифтовая — для банков, для магазинов, для тех, кто хотел показать: у нас всё серьёзно.
Глава двенадцатая: предметная вывеска — когда буквы не нужны
Была ещё одна категория вывесок, о которой стоит сказать отдельно. Предметная вывеска. Это когда вместо щита с надписью над входом висел сам предмет. Или его увеличенная копия.
Над цирюльней вешали медный таз. Не тот, в котором брили, а другой — специальный, для символа. Таз блестел на солнце, привлекал внимание, говорил: «Здесь стригут. Здесь бреют. Здесь делают вас красивыми». Над часовым магазином висели большие карманные часы из дерева или жести, а на циферблате значилась фамилия владельца. Над шляпным магазином — жестяные цилиндры или котелки. Над магазином, продающим очки, — гигантское пенсне со стеклами в железной оправе.
Предметная вывеска работала даже тогда, когда население было неграмотным. А в XVIII — начале XIX века неграмотных в Петербурге было много. Простой человек не мог прочитать «Модная мастерская мадам Жюли». Но он видел пенсне. И понимал: здесь продают очки. Видел сапог — понимал: здесь шьют сапоги. Видел крендель — понимал: здесь можно купить хлеб.
Это была реклама без слов. Реклама, понятная всем. Реклама, которая говорила на языке образов. И этот язык был универсальным. Его понимали все: и русский мужик, и немецкий булочник, и французский парикмахер.
Художественное отступление: пенсне и часы
Над входом в магазин висело пенсне. Огромное. С синими стеклами. В железной оправе. Оно было таким большим, что в него мог бы посмотреть великан. Прохожие останавливались. Смотрели. Смеялись. И заходили. А внутри их встречал старик в очках. Настоящих. Маленьких. Он улыбался и говорил: «Вам нужны очки? У меня есть. Хорошие. Недорогие». И продавал. И все были довольны. Пенсне висело над входом и работало. Оно не говорило «оптика». Оно не говорило «зрение». Оно просто было. И этого хватало. Реклама — это не слова. Это образ. Пенсне — это образ. И он был гениальным.
Вместо послесловия: вечное и хрупкое
Дореволюционные вывески в Петербурге — это не просто реклама. Это искусство. Это ремесло. Это память. Они делались из дерева и железа, из жести и стекла. Они грунтовались, воронились, золотились. Они крепились на кронштейны и подрамники. Они писались масляными красками, которые были ядовитыми, но живыми. Они создавались руками маляров, шрифтовиков, золотарей, кузнецов. Людьми, которые знали цену своему труду. И цену своему городу.
Сегодня этих вывесок осталось мало. Город менялся. Фасады перекрашивались. Вывески снимались, закрашивались, уничтожались. Но некоторые уцелели. И каждая из них — как осколок стекла в калейдоскопе истории. Повернёшь — и увидишь другую эпоху.
И когда вы идёте по петербургской улице и видите под слоем штукатурки старые буквы — остановитесь. Вспомните. Эти буквы кто-то писал. Кто-то грунтовал. Кто-то золотил. Кто-то вешал. И этот кто-то вложил в них часть своей души. И они живы. До сих пор.
Ключевые слова для поиска: дореволюционные вывески Петербург, материалы для вывесок, технологии вывесочного дела, воронение металла, деревянные вывески, жестяные вывески, живописные вывески, вывесочные мастерские, шрифты Лемана, предметные вывески